Время потеряло свой счёт. Секунды растягивались в минуты, минуты – в вечность. Он переходил от одного насильника к другому, методично, не пропуская никого. Крики, стоны, хрипы, булькающие звуки смешивались в жуткую какофонию боли и отчаяния. Я сидела неподвижно, боясь пошевелиться и нарушить этот страшный ритуал. Мой взгляд был прикован к Николасу, к его рукам, к тому, что он делал. Я видела, как пот блестит на его лбу, как напрягаются мышцы на его спине под тонкой тканью футболки, которая уже была испачкана свежей кровью.

Один из его бойцов кашлянул. Я вздрогнула и перевела на него взгляд. Мужчина смотрел в пол, его лицо было бесстрастным. Для них это была обычная работа. Рутина. От этой мысли мне стало ещё хуже.

В какой-то момент албанец, тот, что был постарше и, казалось, держался дольше других, поднял голову. Один его глаз уставился прямо на меня. В нём не было ненависти или злобы. Только нечеловеческая мука и мольба.

– Пожалуйста… – прохрипел он, его голос был едва слышен сквозь бульканье крови. – Скажите ему… хватит… Умоляю…

Я замерла. На мгновение я почувствовала укол чего-то похожего на жалость. Но тут же перед глазами вспыхнул образ Алёны, её безжизненного тела, собственный ужас, боль и унижение. И вот жалость тут же ушла, оставив после себя лишь пустоту и новую волну гнева. Я молча отвернулась, устремив взгляд на Николаса.

Он, казалось, не заметил этой короткой перепалки. Или сделал вид. Ник как раз закончил с третьим и теперь стоял, тяжело дыша, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Затем он медленно повернулся ко мне, бросив на меня тяжёлый, изучающий взгляд. В нём не было ни упрёка, ни осуждения. Только молчаливый вопрос.

– Ты не передумала, может, вернёшься в спальню?

Я посмотрела на три измученных тела, а потом на своего мужчину, чьи руки были по локоть в крови моих мучителей.

– Нет, я останусь здесь, – голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Лёгкая, почти незаметная тень улыбки коснулась его губ. Хищная, беспощадная, обещающая ещё больше боли.

– Хорошо, – кивнул он. – Потому что мы ещё не закончили

Ник снова повернулся к столику с инструментами. Атмосфера в подвале стала ещё более гнетущей. А я сидела на своём стуле, зрительница этого кровавого театра, и понимала, что часть меня навсегда останется здесь в подвале, среди криков, боли и запаха крови. И что прежней Еленой я уже никогда не буду.

Николас был неумолим. Его ярость была расчётливой, как у хирурга, удаляющего злокачественную опухоль – только его инструментами были не скальпели, а предметы, от одного вида которых кровь стыла в жилах. Он не спешил, смакуя и растягивая их агонию, заставляя их расплачиваться за каждую секунду моего ужаса.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, два часа, может быть, четыре. Я сидела, погружённая в какое-то странное, отстранённое состояние. Ужас и отвращение никуда не делись, они просто притупились, уступив место мрачному чувству завершённости. Каждая новая рана на их телах была маленьким, но таким важным шагом к моему освобождению.

Крики стихли, сменившись отрывистыми стонами, хрипами, а затем и вовсе почти полным молчанием, нарушаемым лишь сбивчивыми стонами самих мучителей и глубоким дыханием Николаса, который, казалось, черпал силы из их угасающей жизни. Его бойцы, так и стояли в углу, не вмешиваясь в работу своего босса, но внимательно, почти благоговейно, наблюдая за каждым его безжалостным движением.

Наконец, когда последний из них превратился в безвольную, окровавленную куклу, свисающую с крюка, Николас выпрямился. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась под мокрой от пота и забрызганной чужой кровью футболкой, которая уже не подлежала восстановлению. Отбросил в сторону тяжёлый нож, который с резким лязгом ударился о бетонный пол.

И тогда я заплакала. Слёзы хлынули из моих глаз неудержимыми потоками, но это было не из-за ужаса и бессилия, которые душили меня последние дни. Это были слёзы боли, да, но в них было облегчение, и странное, но всё же исцеление.

Они заплатили. И я больше не боялась их.

Николас отомстил за меня. За все мои страдания, за ночи, наполненные кошмарами, за невыносимую боль и унижение. Он сделал то, чего я сама никогда бы не смогла. Мой Ник, мой защитник, без колебаний погрузился в самую кромешную тьму, чтобы вытащить меня из неё, чтобы вернуть мне хотя бы подобие света.

Где-то на краю сознания, все эти дни, у меня мелькала мысль, что теперь такая – сломанная, использованная, осквернённая – я больше не буду нужна Николасу. Что он, увидев, во что меня превратили, оттолкнёт меня, как нечто грязное, испорченное, недостойное его любви. Эта мысль терзала меня, добавляя к физической боли ещё и душевные муки. Но теперь увидев всё это собственными глазами, я поняла: Николас никогда не откажется от меня. Эта кровавая расправа была не только местью, но и его клятвой, написанной кровью моих насильников.