Я мрачно киваю. — Приведи их всех. На этот раз я не пытаюсь делать заявление. Я заканчиваю эту чертову войну. Я раньше давал Максиму пропуска из-за его фамилии. Но это время прошло.

— Я все организую.

В дверь тихо стучат. Я знаю, что это мама, еще до того, как она войдет, выглядя встревоженной и отстраненной одновременно.

— Мы заняты, — резко говорю я.

Я уверен, что разочаровал ее как сын. Я никогда не бежал к ней, когда был напуган, и не хватал ее за руку, когда спотыкался. Она хотела быть матерью, но мне это было не нужно. Возможно, поэтому она прижалась к Богдану, когда он родился.

Но в свое время и его забрали у нее.

Братва — жадный зверь. Он не добр к тем, кто не понимает его пути. Мама была идеальной женой братвы. Но только потому, что ее заставили. Для нее это был единственный способ выжить.

— Это важно, Исаак, — говорит она, закрывая за собой дверь.

— У меня нет времени.

— У тебя есть время для Камиллы? — она спрашивает. — Потому что это то, о чем идет речь.

Я демонстративно избегаю взгляда Богдана, глядя на мать. Я до сих пор не простил ей того, что она так долго хранила тайну преступления моего отца.

— Что это такое? — Я рычу.

Богдан освобождает свое место, чтобы мама тяжело села.

— Камила… она разрывается, — начинает она. — Понятно, что у нее есть чувства к тебе, но есть что-то, что мутит воду. Что-то, что тянет ее куда-то еще.

— Мама, я еще раз скажу: у меня нет ни хрена на это времени.

Это не совсем так; Я просто не хочу давать ей больше топлива. Когда все это закончится и Максима не станет, я не собираюсь удерживать Камиллу здесь против ее воли.

Я мог бы. Легко. Бесстыдно.

Но я не буду.

— Я попросила Гэвина Хардвика изучить ее, — говорит мама.

Я хмурюсь. — Частный детектив, которого отец использовал для работы на стороне?

Она кивает. — Я поддерживала связь с ним на протяжении многих лет. Он сделал это как одолжение мне.

— Потому что он всегда хотел тебя трахнуть.

— Исаак!

Она выглядит потрясенной, и, честно говоря, Богдан тоже. Впрочем, мне плевать.

Ей лучше знать, чем поднимать тему, когда я ясно дал понять, что меня не интересует то, что она хочет сказать.

— Он порядочный человек, вопреки тому, во что ты, кажется, веришь, и никогда не имел на меня никаких замыслов.

Она говорит так, как будто она из другого века. Это заставляет меня фыркать от смеха.

Ее глаза морщатся от боли, но я не извиняюсь. Импульс был выбит из меня, когда мне было тринадцать лет.

— Что твой старый кавалер сказал о Камиле? — Я спрашиваю.

— У нее есть сестра в Нью-Йорке. Ее сестра вышла замуж совсем молодой и родила двух сыновей.

Она останавливается и многозначительно смотрит на меня. Я жду, что она продолжит, но нет. Богдан смотрит между нами так, словно боится, что кто-нибудь вытащит нож.

— И дочь, — добавляю я, не подумав.

Мама качает головой. — Нет. Сестра родила двоих мальчиков. У нее нет дочери.

Я сужаю глаза. Камила неоднократно упоминала девушку. Зачем ей лгать о несуществующей племяннице?

Тогда это поражает меня.

И когда это происходит, я чувствую себя так, будто меня везет чертов поезд, идущий со скоростью двести миль в час.

Мама видит осознание на моем лице. — Ты должен быть терпелив с ней, — быстро говорит она. — Позвольте ей самой сказать тебе правду. Ей нужно…

— Она ни хрена мне не сказала за все это время. Что изменит ее мнение сейчас?

— Ты. Ты единственный, кто может заставить ее передумать, — настаивает Мама. — Я знаю, что ты злишься на меня, Исаак. Я понимаю, почему. Но я все еще твоя мать, и ты должен верить, что иногда мой совет может изменить твою жизнь. У меня в сердце только ваши интересы.

Я встаю. Богдан делает то же самое.

— Исаак?

— Найди ее сестру. Мне нужен точный адрес.

— Э, точно. Я в деле, — нервно говорит Богдан. Он стоит у двери, когда оборачивается и смотрит на меня. — Мы не знаем, что эта девочка — ее дочь.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я кое-что вдруг вспомнил: ночью у ресторана на Темзе, когда она раздевалась в машине, я что-то на ней увидел. Крошечные серебристые растяжки на бедрах и вокруг талии.

И я очень, очень четко помню еще кое-что: когда мы в первый раз трахались, этих отметин не было.

Мой гнев сворачивается в моей груди. Я смотрю на Богдана. — Не так ли?

Он глотает. — Я дам тебе знать, что я найду. — Потом он ушел.

Когда мы остаемся одни, мама медленно встает и подходит ко мне.

— Нет смысла злиться из-за этого, мой дорогой, — говорит она, используя для меня прозвище, которое она не использовала с тех пор, как я был в подгузниках.