Пэн притворяется, что у него нет сердца, но он любил мою мать, хотя, как мне кажется, любить ее было гораздо легче. Возможно, она была даже его первой любовью. Ту, которой он щедро одаривал после того, как выбрался из лагуны, мальчик без имени, без истории и без матери.

Каким-то образом Динь и Пэн пережили долгие годы любви, прежде чем поняли, что их любовь друг к другу была другой.

Тогда пути назад не было. И теперь пути назад нет.

Вопрос в том, какого хрена лагуна дала Тилли то, о чем она просила, если она так сильно любит Пана? Когда она буквально родила его? Это не имеет смысла.

Я думал, что когда он вернул себе свою тень, его отношения с островом были хорошими. Я думал, остров хочет, чтобы он вернулся на свой трон, чтобы тень была в его распоряжении.

Как бы я ни старался не обращать на это внимания, семена сомнения пустили корни.

Нэна любила Неверленд, и она была связана с ним больше, чем все мы. Несмотря на то, что она была матриархом семьи и королевой-матерью, она по-прежнему ухаживала за дворцовым садом, выращивая и заготавливая пищу, необходимую дворцу для поддержания жизнедеятельности, хотя очень многие фейри могли просто наколдовать еду из воздуха. Нэна говорила, что волшебная пища никогда не была такой вкусной, как земная. Ее ногти всегда были покрыты коркой грязи, а кожа слегка морщинилась из-за мази, которую она наносила, чтобы защитить ее от долгих часов, проведенных на жаре.

– Прислушайтесь к земле Неверленда, – говорила она нам с Башем, когда мы ходили с ней на огород. – Вы это слышите?

Мы с братом-близнецом пытались скрыть свой смех за спиной Нэны, когда она пробиралась вдоль грядки капусты.

Неужели грязь заговорила с нами? Нет. Это определенно не так.

Тогда мы были просто глупыми мальчишками.

Что тебе сказал этот остров, Нэна? И что, черт возьми, он пытается сказать сейчас?

– Ты все еще не ответила на вопрос, дорогая сестра, – говорю я. – Что ты ей подарила?

Она облизывает губы и выпрямляет спину.

– Я подарила ей свой трон.

– Что за хрень? – Баш бросается на нее и, сжав в кулаке воротник ее плаща, притягивает к себе. – Какого хрена ты это сделала?

Ее крылья становятся темно-малиновыми, когда они бьют по воздуху.

– В любом случае, это было некрасиво! – кричит она ему. – Это был символ моего пожертвования.

– Это символ самого центра нашей власти!

Она обхватывает своей маленькой рукой запястье моего близнеца, и яркий свет вырывается из ее хватки, оглушая Бэша. Он вырывается, стряхивая свою руку.

Тилли пытается подняться в воздух, но я мгновенно оказываюсь рядом с ней, обхватив ее за горло.

Она выдыхает.

Я всегда был нежным близнецом. Самым милым. Пока не перестал быть таким. Пока я не увидел единственный стоящий путь. Я близнец, который выполняет грязную работу.

Я сжимаю ее, постепенно перекрывая сестре доступ воздуха.

Она сжимает мою руку, пытаясь ослабить давление, ее глаза расширяются.

– Кас, – говорит она неестественным голосом. – Пожалуйста.

Слезы выступают у нее из-под век.

– Ты просто глупая маленькая девочка, – говорю я ей, повторяя свои собственные мысли, свои страхи. – Мы защищали тебя все эти годы. Мы оберегали тебя от худшего, несли на себе всю тяжесть ожиданий матери и отца, поэтому ты могла быть просто избалованной маленькой девочкой принцессой. Мы отдали тебе все, чтобы ты могла продолжать оставаться избалованной, и что мы получили за это? У нас оторвали крылья. У нас отняли наше право первородства. И теперь ты пожертвовала троном, на котором наша семья восседала на протяжении многих поколений, только ради того, чтобы продолжить кампанию против Питера Пэна? Чтобы ты могла стать самой избалованной и могущественной сучкой на острове?

Ее лицо синеет, а крылья тускнеют, когда слезы заливают ее лицо.

– Кас, – выдыхает она, хлопая меня по рукам.

– Брат, – Баш подходит ко мне.

Я наклоняюсь к нему, стиснув зубы.

– Ты слепо стремишься к власти и пожертвовала единственным, что было у каждого из нас, ради воскрешения темной, извращенной матери, которая никогда нас не любила.

Только когда мое лицо становится мокрым, я осознаю, что тоже плачу.

– Кас! – Говорит Баш, отрывая меня от нашей сестры. – Переведи дух.

Не знаю, кому он это говорит – мне или Тилли, но мы оба втягиваем воздух. Она давится, хрипит и отворачивается.

– Ты в порядке? – Баш похлопывает меня по плечу, привлекая мое внимание к себе.

Когда я сосредотачиваюсь на нем, на его темных нахмуренных бровях, на проблеске беспокойства в глазах, я, наконец, возвращаюсь к реальности. Он всегда был со мной. В каждый тяжелый момент мой близнец был рядом.

Я смотрю через его плечо на Тилли, ее нижняя губа дрожит, когда она пытается сдержать слезы.