Он оглядывает пейзаж. Я смотрю на горизонт. Из-за снега трудно разглядеть что-либо на расстоянии, но мир погружен в тишину, и я не слышу жужжания крыльев.

Баш кивает мне и делает шаг вперед вместе со мной.

Мы покидаем безопасное место в лесу и поднимаемся на холм. Здесь нет ограды. Никаких указателей, указывающих на места захоронения фейри. Только ряды надгробий в честь погибших.

Старейших членов королевской семьи хоронили ближе всего к лесу, где земля более ровная и участки гораздо легче определить.

Чем дальше мы уходим, тем моложе становится кладбище, и чем дальше мы уходим, тем отчетливее я слышу журчание Таинственной реки по ту сторону холмов. Мы с Башем провели много дней, плывя вниз по реке обратно во дворец фейри, приводя в порядок кожу, а наши лица обгорали на солнце. Фейри, работавший в лазарете, создал мазь для защиты от солнца, но мы с Башем никогда ею не пользовались. А Нэна колотила нас своей любимой деревянной ложкой, когда мы возвращались обожженными.

Налетает ветер, кружа снежинки вокруг нас, пока мы взбираемся на невысокий холм и наконец оказываемся на месте захоронения наших ближайших предков.

Тилли стоит к нам спиной, но я знаю, что она чувствует нас.

Она стоит перед могилой Нэны, безвольно опустив руки. На ней нет ее обычного королевского наряда. Никаких украшений, драгоценностей или короны.

Просто девушка с распущенными волосами, оплакивающая бабушку, которая давно умерла, в плаще, накинутом на шею, длинный шлейф которого развевается под порывами ветра.

С чего, черт возьми, начать, когда так много нужно сказать?

– Что ты сделала, Тил? – Спрашиваю я.

Ее плечи опускаются, и она поворачивается к нам. Видно, что она плакала. Ее щеки все еще мокрые, а глаза покраснели, но ей удалось сдержать слезы.

Вместо этого, они блестят в ее глазах.

Она делает глубокий вдох.

– Я сделала то, что нужно было сделать, – В ее голосе нет дрожи. Никаких сомнений или сопротивления. Но я знаю свою младшую сестру. Она также научилась стоицизму у Нэны, но Тилли всегда шла гораздо дальше и воплощала это слово в жизнь.

Если она не будет проявлять эмоций и будет носить свою решимость как броню, она станет сильнее. Никто не сможет причинить ей боль.

Какой же одинокой она, должно быть, себя чувствует.

Как это душераздирающе.

Баш и я сделали все, что, по нашему мнению, было необходимо, чтобы защитить Тилли, но, думаю, мы каким-то образом сделали ее еще более уязвимой.

Были и лучшие способы заботиться о ней. Мы были слишком ослеплены собственными интересами, чтобы ясно видеть.

– Как тебе удалось вернуть ее? – Баш отрывается от меня и огибает наше семейное кладбище.

Я знаю, что он делает. Он загоняет Тилли в угол, чтобы лучше видеть луг внизу. На случай, если кто-нибудь решит устроить на нас засаду.

Тилли расправляет плечи и подбирает полы плаща, поправляя плотную ткань, чтобы она не спотыкалась о ее ноги. Умный ход, сестренка.

– Я сделала подношение лагуне, – признается она, высоко подняв подбородок.

Мы с Башем встречаемся взглядами через открытое пространство между нами. Нам не нужно разговаривать, чтобы знать, о чем думает другой.

Я не удивлен этой новостью. Все еще удивлен ее глупостью.

В конце концов, наш отец был уже на пороге смерти, когда мы убили его, потому что он отправился в лагуну в поисках мести.

– Что ты ей дала? – Спрашиваю я ее, рассматривая то, что вижу. Она отрезала руку? Нет. Палец? Что-то еще, чего я не вижу?

При мысли о том, что моя сестра пожертвовала чем-то важным ради воскрешения нашей злой матери, у меня скручивает желудок.

– Зачем ты просила об этом? – Обведите вокруг могилы Нэны бордюры. Тилли теребит свой плащ и отступает на шаг, пытаясь помешать ему зайти ей за спину.

Ее челюсть сжимается, когда она стискивает зубы.

– Чтобы найти способ победить Питера Пэна раз и навсегда.

Меня наконец пробирает холод, и я дрожу.

Я думаю, что у Питера Пэна теперь очень много слабостей. Дарлинг – его самая большая слабость. Затем Вейн. Может быть, даже Баш и я.

Эти слабости пробиваются сквозь его защиту.

Но я думаю, что моя мать – тоже одна из его слабостей. Но другого рода.

Она – клинок, который всегда ранит, когда ему нужно, чтобы кто-то другой истекал кровью.

Теперь лезвие нацелено на него, и я не знаю, знает ли он, как увернуться от его острого лезвия.

Какая-то часть меня всегда считала, что то, как он убил мою мать, было проявлением трусости, когда он произнес слова, которые никогда не следовало говорить фейри.

Он сделал это, потому что это был единственный способ, которым он мог порезать ее, не поранившись при этом сам.

Динь-Динь – это еще и слабость Питера Пэна, потому что я думаю, что в глубине души ее предательство – одна из его самых глубоких ран. Та, которая еще не зажила.

Когда его собственное оружие обернулось против него, это разбило его гребаное сердце.