Испытывая отчаянную потребность попробовать ее слова на вкус, я прижимаюсь губами к ее губам. Я кладу руки ей на шею и, удерживая ее на месте, целую со всей любовью, которую испытываю.

Мои губы ласкают ее губы, а наши языки яростно атакуют друг друга, и я издаю стон от удовольствия.

Опустив руки ей на бедра, я приподнимаю ее и сажаю на стойку. Виттория раздвигает ноги, чтобы я мог разместиться между ними, и без моего указания расстегивает мой ремень и молнию на брюках.

Когда она спускает ткань вниз и обхватывает пальцами мой член, из моей груди вырывается удовлетворенное рычание. Моя женщина подводит меня к своей влажной киске, и я жестким толчком вхожу в нее.

– Черт, – стону я от острого удовольствия. – Ты – мой дом.

Виттория обхватывает меня рукой за шею и целует до умопомрачения.

Я выхожу и снова вхожу в ее теплое тело, и по мере того, как поцелуи становятся все более страстными, я начинаю трахать ее со всей силой. Звуки шлепков смешиваются со стонами и всхлипами Виттории.

Я чувствую, как ее киска сжимается вокруг моего члена, и, понимая, что она уже близка, я просовываю руку между нами и массирую ее клитор.

– О боже, – выдыхает она мне в губы. – Анджело!

Когда она содрогается от оргазма, согревая мои губы своим дыханием, я нахожу свое собственное освобождение глубоко у нее внутри.

Глядя друг другу в глаза, мы одновременно кончаем, и я чувствую такую сильную связь с ней, что ни один черт никогда не сможет нас разлучить.

Мне удалось убедить Анджело, что со мной все в порядке, и он наконец разрешил мне выйти из дома до конца недели.

Я сижу в соборе – в субботу, что для меня необычно.

Тини расположился рядом со мной и играет в какие-то гонки на телефоне, а мой взгляд прикован к исповедальне.

Я не солгала Анджело, я действительно в порядке, но мне все равно нужно поговорить с отцом Паризи.

Время движется ужасно медленно, и я оглядываю собор, размышляя о том, как сильно изменилась моя жизнь.

Такое чувство, что с тех пор, как я вышла замуж за Анджело, прошла целая вечность. Если не считать инцидента на Сицилии, все было идеально.

Я опускаю голову, и у меня на губах появляется легкая улыбка.

Когда дело касается других, Анджело, может, и дьявол, но для меня он ангел. Никогда прежде я не чувствовала себя такой любимой.

Я слышу какое-то движение и, подняв голову, вижу, как из исповедальни выходит прихожанка.

– Сейчас вернусь, – говорю я Тини и встаю.

– Подожди, – бормочет он, убирая телефон и поднимаясь на ноги.

Он подходит со мной к исповедальне и заглядывает внутрь. Потом кивает:

– Я буду неподалеку.

– Спасибо, Тини.

Я захожу в исповедальню, быстро улыбаюсь Тини и закрываю дверь.

Я сажусь на скамейку и, осеняя себя крестным знамением, бормочу:

– Благослови меня, Отче, ибо я согрешила. Я не исповедовалась уже два месяца, – делаю глубокий вдох и шепчу: – Я усомнилась в своем муже и сбежала от него.

Боже, это была самая большая ошибка, которую я когда-либо совершала. Я никогда больше не усомнюсь в Анджело.

Я слышу движения отца Паризи.

– Ты сбежала от своего мужа?

– Да, но он нашел меня и я попросила у него прощения.

Отец Паризи откашливается:

– Ты в порядке? Он не причинил тебе вреда?

– Нет. – Я качаю головой и, опуская глаза, признаюсь: – Его дядя умер из-за меня, и я была напугана, но Анджело на меня не разозлился.

– Его дядя? – ахает отец Паризи. – Маурицио Риццо?

– Да, – ерзаю на скамейке. – Он разбился насмерть, потому что я случайно его столкнула.

В моей голове проносится воспоминание об ужасном происшествии, и я сжимаю кулаки.

– Предполагаю, что это не вся история, – шепчет отец Паризи, словно боится, что его кто-нибудь услышит.

– Да, но я не хочу говорить об этом. – Я скольжу взглядом по перегородке между нами. – Вы не против?

– Конечно нет. – Отец Паризи тяжело вздыхает, потом спрашивает: – У тебя есть еще какие-нибудь грехи, в которых ты хочешь исповедаться?

– Я не расстроилась, когда узнала, что мой сводный брат убит.

– Что?! – ахает отец Паризи.

На этот раз он открывает маленькое окошко между нами и потрясенно смотрит на меня:

– Что случилось? Ты в порядке?

– Я в порядке, – киваю я.

– Как он умер?

Я качаю головой:

– Я не могу вам этого сказать.

Какое-то время отец Паризи пристально смотрит на меня, затем снова закрывает окошко.

– Я отпускаю тебе грехи во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

– Аминь, – шепчу я и еще раз крещусь.

Когда я выхожу из исповедальни, отец Паризи открывает свою дверь и хватает меня за руки.

– Тебе нужна помощь? – шепчет он, обеспокоенно глядя на меня.

Я качаю головой и, расплываясь в улыбке, говорю: