Мои руки уже во всю хозяйничают. Я скольжу ладонями вверх, обхватываю лицо Наиля. Он старше меня. Я знаю, помню, но сейчас он такой уязвимый и такой ранимый. Я хочу его защитить, хочу залечить каждую его рану, которую сама же и нанесла. Теперь мне никто не может запретить сделать это. Никто: ни его брат, ни мой бывший муж, ни я сама.

Мне совсем не холодно. В руках Наиля априори не может быть холодно, даже если нас вдруг забросит куда-нибудь на Северный Полюс.

Он почти сжирает мои губы. Горячие широкие ладони скользят под пальто, под платье. Меня выгибает. По коже проходятся до одури приятные мурашки. Кажется, я плачу или… не только я. Не знаю. Не знаю, где чье дыхание, губы и руки. Есть просто мы. И мы сейчас восполняем ту необъятную пустоту, которая поглощала нас на протяжении последних двух лет.

Я не могу ни о чем думать. Только о том, что захлебнусь в своем одиночестве, если мы сейчас не станем единым целым. С Наилем, кажется, происходит то же самое. Его потряхивает. Он целует мою шею, скользит пальцами между моих бедер, убирает в сторону полоску нижнего белья. Я дрожу в его руках. Почти нахожусь на грани того, чтобы кончить. Только от одного его прикосновения.

Господи!

— У меня нет с собой презервативов, — тяжело дыша, шепчет Наиль.

— Мне всё равно.

Он подхватывает меня на руки. Я обнимаю его ногами. Черное мужское пальто, которое насквозь пропахло Наилем, почти полностью скрывает меня от чужих глаз, если такие здесь возникнут в такое позднее время суток. Наиль закрывает меня собой, отгораживает от всего мира, будто жадничает, не хочет ни с кем делиться.

Я целую его губы, нос, щеки, веки. Целую везде, куда могут дотянуться мои губы. Замираю, когда он входит в меня. Мы смотрим друг на друга. Видим недостаточно хорошо, потому что темно, но… ЧУВСТВУЕМ. Чувствуем так остро, что слезы жалят глаза с новой силой.

Наша потребность друг в друге достигает своего апогея. Срывает последние тормоза, смывает остатки любых внятных мыслей.

Наиль двигается во мне. Он не растягивает удовольствие, потому что сейчас мы не про это. Мы всё еще про потребность, про жажду и прощение.

Я обвиваю его шею руками, тихо стону, снова целую. Мои легкие словно заново раскрываются. Я вдыхаю полной грудью. Наиль прижимается лбом к моему лбу. Его пальцы почти до боли сжимают мои ягодицы. Он двигается глубоко, жадно. Хрипло стонет.

Я давно перестала принимать противозачаточные и мы сейчас совсем без защиты.

— Солнце, — шепчет Наиль, не прекращая двигаться во мне, — я…

— Да, — закрываю глаза и улыбаюсь. — Знаю. Сделаем это.

Он на секунду поднимает голову. Чувствую, что смотрит на меня.

— Я хочу подарить тебе сына, Наиль, — признаюсь и открываю глаза. — И дочь. Только тебе и для тебя.

Наиль снова обрушивается на меня градом поцелуев. Ускоряет темп, держит почти на весу, чтобы я не билась спиной о ствол дерева. Даже в этот миг нашего срыва и безумства он всё равно заботится. Всё равно не забывает.

Он заполняет меня собой до отказа. Вздрагивает всем телом, припадает губами к моей бешено пульсирующей жилке на шее. Я чувствую влагу на его висках и затылке. Он очень горячий и всё еще на эмоциях. Я сама будто пьяная и легкая-легкая, как пёрышко.

Окунаю пальцы в волосы на затылке Наиля. Перебираю их. Он не выходит из меня какое-то время. Делает еще несколько ленивых движений.

— Ты забеременеешь, — со всей уверенностью заявляет Наиль, когда аккуратно ставит меня на землю.

— Почему ты так решил? Иногда для того, чтобы зачать ребенка, требуется больше одного полового акта.

— Я чувствую, — отвечает он с нежной улыбкой на губах. — Чувствую, что через несколько недель ты меня обрадуешь.

Не знаю, почему, но я ему верю. Сомнений в том, что Наиль прав, нет. Даже тени.

— Идем в машину. Не хочу, чтобы ты мерзла, — он сам поправляет мое белье, использует сухие салфетки, завязывает пояс на моем пальто и крепко берет за руку.

Я так же крепко сжимаю его и следую за Наилем. За ним я готова идти куда угодно.

Ива

— Малышка в первом ряду с таким папой выиграла эту жизнь.

— Это не просто папа, а Отец с большой буквы. Я своего никогда в жизни не заставлю согласиться выйти на сцену в образе лесной феи с нашей дочкой. Никакие уговоры не помогут. Даже не пытаюсь. Сразу начнет талдычить, что это не мужское, а бабское дело.

— Я таким им завидую. Вот завидую и всё. Белой завистью, конечно, но ничего поделать с собой не могу. Такой хороший папа.

Я стараюсь делать вид, что ничего не слышу, но это сложно. Гордость за мужа так и распирает. Улыбаюсь только уголками губ и снимаю блокировку со смарта, чтобы включить камеру. Мои уже поднялись на сцену и вот-вот будут выступать.