Он помнил, как повернулся, и его взгляд остановился на светловолосом мальчишке в очках и с озорной улыбкой.

«Вроде того», – ответил Дамиан.

«Хм-м. – Парень подошел к нему, встал рядом и, привалившись к стене, скрестил руки на груди. – Поскольку я не слишком наблюдателен, то, наверное, будет лучше убедить тебя стать моим другом. – Он вновь улыбнулся, обнажив кривые передние зубы – тогда-то Дамиан понял, что ему это удалось. – Кстати, меня зовут Микеле».

Дамиану отчаянно требовалось сесть. Глубоко вздохнуть. Перестать думать о Микеле и прошлом.

Но в таком случае ему оставались лишь мысли о будущем: о том, что будет дальше, когда корабль причалит и он вновь окажется под оглушительным шквальным огнем. К горлу подступила желчь, и окружавший его гомон вдруг сделался далеким.

«Ты этого хотел, отец?» – горько подумал он. Сколько раз Баттиста убеждал Дамиана, будто поддерживает его, доверяет его мнению? Однако Дамиан продолжал терпеть неудачи, одну за другой, и в конечном счете человек, которому он верил и полагал, что тот всегда будет рядом, счел его безнадежным.

Он больше не доверял своему отцу – к такому выводу пришел Дамиан, и это ощущение было не из приятных. Он постоянно цеплялся за мысль: пусть Баттиста и был суров, но Дамиан все равно мог рассчитывать на то, что тот поступит правильно. Однако Роз оказалась умнее и с самого начала знала: Баттисте нельзя доверять. Отныне он был для него самым вероятным преступником, даже если Дамиан не имел представления, какой у него мотив и как предполагаемое участие последователя Хаоса связано с убийствами. Складывалось впечатление, будто у него в руках кучка одинаково неправдоподобных кусочков, а он понятия не имеет, как они соотносятся друг с другом.

Как можно было раскрыть убийства, если кто-то явно этого не хотел? Это казалось странным. Изворотливость отца, тело главного магистрата, одержимость, которая медленно подкралась к нему и проникла в кости, когда он преклонил колени перед безликими святыми. Всему этому имелось разумное объяснение. Должно было быть. Ему следовало верить в то, чему его учили, потому что ничего другого не оставалось. Он не мог до конца принять мысль о мире, где вновь существовал Хаос и где Дамиан не имел веры.

И все же чем дольше он думал об этом, тем больше понимал: даже это изменилось. Раньше вера лежала его в ладони гладким камнем. Единым твердым предметом, который легко удержать. Теперь же она ускользала, словно песок сквозь пальцы, каждая отдельная песчинка была слишком зыбкой, чтобы ее поймать. Все, что у него было, – это миллион крошечных частичек, прилипших к коже, и страх, что стоит ему затронуть неверные вопросы, как они осыпятся.

Но как можно было обойтись без вопросов? Ведь все оказались не теми, за кого он их принимал.

За исключением Роз, которую он наконец начал снова узнавать и которой его лишили. Станет ли ей известно о том, что с ним случилось? Или она решит, будто он опять бросил ее? Эта мысль ранила его сильнее, чем колющая боль в боку.

Он не знал, что делать. К тому же ничего другого ему не оставалось.

Поэтому он закрыл глаза и стал молиться, не думая о том, слышат ли его святые.

Роз находилась в самом сердце храма Терпения, по кончикам ее пальцев растекался жар.

Рядом с ней сидела Виттория: глаза ее были закрыты, на щеках играл румянец. Она выглядела такой умиротворенной. Такой довольной в окружении теплого воздуха, пропитанного тяжелыми флюидами магии.

Роз же, напротив, чувствовала себя неуютно. Она испытывала сильные раздражение и беспокойство. Ей казалось, будто магия, жаждущая больше, чем она могла предложить, разрывает ее изнутри. Та обладала клыками, когтями и собственным разумом. Что там Роз пыталась создать? Она даже не помнила. Шли часы, и она все больше убеждалась, что ей здесь не место. Все ее мысли были заняты губами и руками Дамиана, положением уголков его рта.

Я все время жалел, что не поцеловал тебя первым.

Роз понятия не имела, к чему пришли их отношения. Неужели теперь он чересчур стеснялся связаться с ней? Вряд ли после всего случившегося дело было в этом, однако она даже записки не получила от него. Да и сама не могла ему написать. Наверное, им следовало на время забыть о поцелуе и решить, что делать с Баттистой. Можно ли было рассчитывать, что Дамиан не отправился сразу же к отцу?

– Тебе нужно расслабиться, – раздался голос Виттории. Роз оглянулась и встретилась взглядом с подругой.

– Наверное, я сегодня немного рассеянна. – Ей просто хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Металлические стены и сводчатый расписной потолок храма производили гнетущее впечатление.

Виттория покачала головой.

– Знаешь, иногда мне кажется, что святые совершили ошибку.

Роз выгнула бровь, не сразу сообразив.

– Ты вроде бы считаешь, что святые никогда не ошибаются.

Подруга пожала плечами.