Я с тоской смотрю на то место, где мгновения назад стоял Февраль, он же колдун Зимнего леса, он же мой лучший друг Илья и человек, которого, возможно, я всё это время любила. Смотрю, и в груди становится холодно от мысли, что больше я его не увижу.

Конечно, когда я рассказываю всем историю о произошедшем, мне верят не сразу. Для пущей убедительности я отвожу отца и его воинов на поляну, где в первый раз взяла живую воду и встретила колдуна. Показываю глубокую низину, в которой раньше было озеро, покрытое льдом. Отвожу их к лесному дому, чтобы забрать Ягодку.

Дом, в котором всегда было тепло и горела печь, теперь, без поддерживающей его магии, кажется неестественно тёмным и заброшенным, хотя в горнице по-прежнему витает запах пирогов с яблоком и с капустой, что я испекла с утра. Груши закончились, и колдун с Ильёй были этим расстроены. Это воспоминание вызывает у меня улыбку, которая сразу вянет от мысли, что они – один и тот же человек, а настоящий Илья мёртв давным-давно, и мне теперь нужно как-то рассказать об этом Олегу и его отцу.

Мужчины осматривают дом, убеждаясь, что ещё недавно здесь кто-то жил, но им тяжело полностью принять на веру мои слова о том, что они видели трёх зимних братьев, а Исай и Владимир оказались Ноябрём и Октябрём.

Отец рассказывает мне, что князья Истрога не соврали. Владимир действительно подслушал разговор сестёр о том, что они подложили мне золотое кольцо, и всё рассказал князю. Отец в сердцах просит прощения, держа мои ладони в своих. Сожалеет, что не заметил наши с сёстрами разногласия раньше, но я успокаиваю его тем, что жива и в Зимнем лесу мне было хорошо, а Февраль обо мне заботился. Не решаюсь рассказать отцу правду, что лисы ноябрьские едва не убили меня в самом начале, просто вру, что они не давали мне покидать границ леса.

Под конец нашего разговора солнце закатывается за горизонт, погружая лес в сгущающиеся сумерки. Отец принимает решение переночевать в лесном доме, так как колдун его покинул. Мы растапливаем печь. Дружинники разбивают палатки поблизости, кто-то остаётся внутри, чтобы поесть или поспать в тепле. С трудом я рассказываю всю историю Ярославу и Олегу. Мне жаль видеть боль на их лицах от мысли, что их настоящий сын и брат умер много лет назад, но они сдерживают слёзы, только опущенные уголки губ и тени в глазах выдают их скорбь.

– А ведь мне временами чудилось, что вернулся он другим, – вздыхает отец Ильи, вертит в руках кружку с горячим сбитнем, который я для них разогрела, но так и не делает ни единого глотка.

– У меня тоже было это странное ощущение. Да и глаза его до похода в лес были светлее, а потом стали как вода в тёмной реке, – соглашается Олег. – Чувствовал я, что что-то не то, но решил не обращать внимания, предполагая, что нельзя вернуться после ночи в лесу прежним. Мы просто были рады, что Илья оказался жив.

– Правду говоришь. И я так думал, но сколько ни спрашивал, Илья отвечал, что не помнит. Повторял, что в Зимний лес не ходил и колдуна со снегом никакого не видал.

Мы с отцом молча слушаем их, Дарий кладёт широкую ладонь на плечо своего старого друга, поддерживает как может.

– Думаешь, Яра, он нас помнит? Теперь он вновь Февраль. Думаешь, он узнает нас при встрече? – со слабой надеждой спрашивает Олег. – Всё-таки он братом мне был столько лет. И… даже не знаю.

– Помнит, – заверяю я его. – Он сам мне сказал, что помнит всё и всех. Он и Февраль, и Илья одновременно, но вернётся ли он… встретим ли мы его ещё раз… Я не знаю.

С трудом выговариваю последние слова, пытаюсь подготовить не только их, но и себя. Илья один из двенадцати месяцев. Продолжительность наших жизней – будто минуты, если не секунды по сравнению с тем, что он прожил. Может, ещё пару часов назад его обуревали эмоции и знакомые нам человеческие чувства, но кто знает, что с ним происходит сейчас. Может, он уже начал нас забывать.

Нехотя, но отдаю мартовский оберег Ильи его брату. А потом в первый и последний раз поднимаюсь на второй этаж и захожу в комнату, которая принадлежала Февралю. В ней ярче всего ощущаются нотки яблок с примесью древесного аромата. В комнате знакомый беспорядок, но это вызывает у меня печальную улыбку.

Что бы он сказал, узнав, каким неряхой был?

Почему-то мне кажется, что он бы смутился, но скрыл стыд под напускным раздражением.

В его спальне стол, заваленный старыми свечами, книгами и сушёными ягодами. Стул и массивный сундук, куда запихнута старая одежда впопыхах, так что крышка закрыта неплотно и наружу торчит рукав тёмно-синего кафтана. Просторная кровать с балдахином из тёмного дерева. Подушки и одеяла сбиты. Я бросаю взгляд в окно, за мутным стеклом снег медленно продолжает кружить, падая на землю.

Я не думала, что тоска по колдуну будет похожа на нынешнюю боль, словно мне вырвали сердце, оставив на его месте пустоту. Мне так о многом ещё нужно было его спросить.