Каждое его слово вонзалось в меня миллионами игл, вызывая тревожное покалывание под ребрами.

– Простого «нет» было бы достаточно.

Он хмыкнул где-то над моей макушкой:

– Ха, но простое «нет» не породило бы в тебе такой трепет.

Жар прилил к моим щекам. Будь он проклят со своей способностью лишать меня дара речи – и его умением читать меня как открытую книгу.

– Возможно, молчание моей женщины все-таки обходится не так уж и дорого, – заметил он некоторое время спустя, явно забавляясь. – Я буду наслаждаться им по меньшей мере еще несколько мгновений.

Мне казалось – судя по ощущениям в отбитой заднице, – что едем мы уже целую вечность, хотя, если ориентироваться по высоте солнца, сейчас было не больше трех часов дня. Мертвые лошади скачут быстрее, поскольку никогда не оступаются, не задыхаются и не устают, – так это объяснил Енош.

Я пошевелилась, разминая затекшие мышцы, и оглянулась на исчезающую за горизонтом вершину горы и Бледный двор.

– Один путешественник как-то рассказывал, что он обошел вокруг Бледного двора, который мы называем Сумрачной башней, и нашел лишь один вход. Как же так получается, если входов вообще-то четыре?

– Не могу сказать, – признался Енош, направляя нашу лошадь мимо высоких берез к поляне, на которой играли пятна света и тени. – Когда я появился, Бледный двор сам вырос вокруг меня, как двор Междумыслия вокруг моего брата.

– А третий?

– Двор Эйлама – весь мир. – Енош поерзал на лошади, осматривая лес, потом указал на участок густой травы вперемешку с темно-зеленым трилистником и красным клевером. – Мы можем отдохнуть здесь, ты поешь и… позаботишься о других своих смертных потребностях.

– Какой милый способ сказать, что тебе известно, как сильно мне хочется писать.

Ну, с этим я быстренько справилась за ближайшим кустом. А когда вернулась к лошади – в этот раз с моими ногами все было в порядке, – Енош снял с седла мешок и протянул мне.

– Старуха не забыла положить одеяло?

Енош фыркнул так, будто я его оскорбила, и скрестил руки на груди. Вокруг нас завертелись потоки костяной пыли. Из них выросли четыре крепких столба, увитых шипастыми лозами. Над головой протянулись алебастровые балки с костяными кольцами, на которых затрепетала тончайшая ткань, ниспадающая до самой земли.

Ткань колыхалась на ветру, переливаясь всеми цветами радуги, и концы ее цеплялись за края широкого ложа, возникшего в центре беседки. Оно было из белейшей кости и обито шкурками серой норки.

Я ощутила благоговение и сглотнула подкативший к горлу комок.

– Теперь я понимаю, что ты имел в виду, говоря, что Бледный двор был красив. Ты можешь создавать дворцы… и целые королевства.

Он взял у меня мешок.

– Эти земли полны плоти и костей.

Полны.

От этого слова внутри меня что-то шевельнулось, тем паче что Енош приобнял меня за талию и повлек к ложу.

– Можно спросить тебя кое о чем?

– Можно.

– Я… беременна? Ты же способен почувствовать это до прихода месячных, верно?

Он опустился на лежанку, одну ногу вытянул, другую, согнув, примостил на край и поставил меня перед собой.

– Я не чувствую растущего в тебе ребенка.

У меня сдавило грудь.

Я пыталась дышать, считая про себя неглубокие вдохи: один, второй, третий, ожидая, когда придет облегчение, – черт, с какой радостью я бы просто выдохнула. Но облегчение не приходило, напротив, знакомая боль расползалась по старым трещинам в сердце.

Боль разочарования.

Разочарования и вины, потому что я уже втянула голову в плечи, готовясь услышать: «Тебе опять не удалось зачать, Аделаида», а также «Какой бесполезной женой ты оказалась, Аделаида».

Но Енош лишь притянул меня к себе, прижал к груди и шепнул:

– Терпение.

И от этого мне сделалось еще хуже.

Он не должен быть таким спокойным и безразличным к тому, чего так сильно хочет! Точно так же, как мне нельзя было упиваться глупым словом и расслабляться, довольствуясь его убежденностью в том, что скоро я буду носить ребенка, которого не должна хотеть.

– Открой рот, – сказал он, поднося к моим губам маленький красный шарик: какой-то плод, названия которого я не знала.

Мои губы послушно приоткрылись, и он принялся кормить меня, как делал часто, другой рукой поглаживая мои волосы, чтобы я размякла под умелыми пальцами бога. А что, если бы я хотела обещанного им ребенка? Сделало бы это меня легковерной? Эгоистичной? Была бы у меня причина судить себя так же строго, как другие судили меня годами?

Я размышляла об этом, вяло жуя, пока из леса слева не дунул пронизывающий ветер, взъерошив перья моего платья и погнав по коже мурашки.

Енош поправил мех на моих плечах – под его рукой он сделался мягче и гуще, аккуратно собрал мои волосы и вытащил их из-под накидки – с нежностью, от которой по спине побежали мурашки.

– Лучше?

– Да.