Сердце мое споткнулось – и тут же подпрыгнуло к самому горлу.

– Нет, пожалуйста, Енош. Не делай этого…

– Ш-ш-ш-ш… – Тепло окутало меня, внушая одеревеневшим мышцам ложную легкость. – Как только вернемся, я все исправлю.

Кр-р-р-ак.

Затрещали, ломаясь, кости.

Боль, пронзив голени, ударила в голову, обожгла плоть, едва не лишила сознания. Я пошатнулась, захрипела, втягивая в себя воздух, захлебываясь собственной слюной и…

– Все-все-все. Я уберу боль.

Енош поймал меня, снес на руках с помоста и посадил на спину лошади.

Я подтянула шлейф платья, и кислая желчь подкатила к горлу при виде костяных шпор, впившихся изнутри, до желтизны растянувших кожу на моих голенях.

– Ничего другого мне и не следовало от тебя ожидать, гребаный ты ублюдок!

Он усмехнулся, и эхо подхватило этот смешок, разнося его под костяными сводами. Миг – и Енош грациозно вскочил на лошадь, устроившись за моей спиной, и чуть ли не промурлыкал, уткнувшись мне в шею:

– Если моя женщина хочет, чтобы мой член оказался в ее задике, ей стоит только сказать, и я сделаю все возможное.

Впрочем, это была всего лишь угроза; он ласкал меня, приводя в состояние тупой покорности, замедляя и выравнивая биение сердца. Как же я его ненавидела – и даже не за то, что он сломал мне ноги, а за то, что унял гнев, пульсирующий в моих венах, превратив его в неясный зуд.

Слабый и при этом успокаивающий.

Ублюдок.

Енош обвил руками мою талию, прижимая к себе, что было в общем-то хорошо, поскольку я никогда не умела толком ездить даже в дамском седле, а тут седло отсутствовало вовсе.

– Мы поскачем по лугам, по которым, по твоему утверждению, ты так жутко скучаешь.

– И увидим небо, которое, как ты обещал, я никогда больше не увижу.

Он крякнул.

И мне стало немного легче.

Орли дала мне мешок с хлебом и вяленым мясом, и мы выехали через Эфенские врата. Копыта застучали по камню. Конь поднимался вверх по склону, по тому же пути, через который меня протащил Августин. Когда мы вырвались из прохода, я крепко зажмурилась, потому что солнце оказалось слишком ярким для глаз, привыкших к тусклому освещению Бледного двора.

Грудь Еноша, прижимающаяся к моей спине, затвердела, да и все тело его напряглось. Под нами хрустели кости, хлюпала плоть – и эти звуки заглушали слабый птичий щебет.

– Не стоит пока открывать глаза.

– Ой, да пожалуйста. Будто ковер из раздавленных трупов хуже оброненной челюсти одного из твоих одряхлевших слуг – она мне в суп упала. – Он фыркнул, и тогда я небрежно спросила: – А гниль последует за тобой в Айренсти?

– Нет. Разложение я несу целенаправленно, настолько, что могу указать, какое тело сгниет, а какое нет. – Значит, я не добилась ничего. – Открывай глаза. Увидишь свое небо и птиц.

Но я не разлепляла век еще пять секунд, пять долгих вдохов, ловя влажные запахи росы, земли и едва уловимые ароматы зимних ягод. Я дышала полной грудью, пока кожаная шнуровка моего корсажа не затрещала. Солнце и тень играли на моем лице, лаская кожу теплом и прохладой.

Заморгав, я открыла глаза, и сердце мое заныло при виде вороны, кружащейся над пронизанным розовыми прожилками горизонтом.

– Какая красота…

Енош взглянул на меня сверху вниз, убрал с моего плеча прядь, растрепанную ветерком.

– Да. Пленительная красота.

Мы говорили об одном и том же? Я уже повернула голову, чтобы посмотреть на него, но остановилась. Если это был комплимент – сказанный им, он ничего не значит.

– Разве тебе не нравится?

– Очень. Но куда больше мне нравится та легкость, что сейчас царит в твоей груди, после того как ты так долго была вялой и сонной, – сказал он так, будто не ожидал, что приковывание женщины к трону в полутемной комнате может привести к подобному результату.

Пальцы его погладили мой живот, словно он хотел убедиться, что я все еще здесь, погладили, наполняя мое тело…

Да ничем не наполняя.

Никаких мурашек.

Никакого удовольствия.

Получается, я все-таки не сходила с ума.

А означать это может только одно…

– Ты не можешь управлять моей плотью здесь, снаружи, верно?

– Я управляю лишь плотью мертвых, разбросанных по этой земле. – Голос его стал резче, словно признание далось ему нелегко. – Не заблуждайся, маленькая моя, в моем распоряжении сколько угодно костей, чтобы позаботиться о том, чтобы ты оставалась при мне.

Можно подумать, ему понадобятся столь радикальные меры.

– Ты сломал мне ноги.

– Вывернул, – с раздраженным вздохом поправил он. – Необходимая предосторожность, поскольку даже боги не всемогущи. Живые коварны, земли, по которым мы скачем, опасны, судя по тому немногому, что ты рассказала мне. Я не могу одновременно выполнить требования моего брата, не дать тебе улизнуть и избежать опасности.

– Опасности? Ты же не можешь умереть.

– Нет, но ты-то можешь.