– Енош сказал, что Ньяла отправилась вразумить тебя.

Он рассмеялся так, что ребра, стиснутые неумолимой костяной клеткой, затрещали.

– Да, она пришла. И тут же исчезла, похищенная командующим моих собственных войск.

Внутри у меня все сжалось, и на сей раз я точно знала, что дело не в голоде и не в червяках, поедающих мой желудок.

– Значит, Джоа умыкнул ее сам, без чьего-либо приказа?

– Гмм, да.

Я задохнулась от потрясения; воображаемые кусочки головоломки складывались в моем сознании заново. Обрывочные сведения, поступавшие ко мне от разных людей, переиначивались и выстраивались в масштабную картину, которую я силилась понять.

Да, Джоа и Ньяла были любовниками.

Всегда.

Все время.

Даже до Еноша?

Я опешила, рассматривая эту возможность – и чувствуя себя весьма глупо, потому что намеки-то были. Разве Орли не упомянула о том, что Ньялу застукали на конюшне с мужчиной? Что, если это был Джоа? Иначе зачем бы он похитил ее?

Я заморгала, оправившись от оцепенения.

– У них был роман, а ты разлучил их, отдав дочь Еношу.

– Для лорда, у которого нет сына и наследника, репутация дочери – основа союза для грядущих поколений, – вздохнул лорд Тарнем. – С запятнанной репутацией ее не взял бы ни один знатный мужчина из соседних областей, но богу нет дела до подобных вещей. Я пообещал ее Еношу прежде, чем Джоа заделал ей ублюдка, превратив девку в совсем уж никчемную, пресек тем вредные сплетни и заручился поддержкой могущественного союзника.

– Никчемную… – Слово глубоко задело меня, даже пробудив чувство жалости к Ньяле. Она, как и я, испытала на себе тяжелую участь женщины. – Почему же Джоа оставался капитаном, командующим?

– Если бы я его отстранил, это лишь придало бы достоверности слухам.

– Значит, Енош не верил, что ты не причастен к ее исчезновению, и это побудило его обвинить тебя в том, что ты держишь Ньялу подальше от него, дабы заставить его подчиниться твоим требованиям.

– Когда он двинул трупы на мой замок, у меня не осталось выбора, кроме как схватить его. Я собирался держать его в плену, обезопасив тем свои земли, пока не верну дочь, соберу доказательства ее неверности, обвиню Мертока и вновь вручу ее богу в знак своей доброй воли. Но, видишь ли, дитя, из богов получаются плохие пленники. Он освободился, и его трупы, движимые яростью хозяина, затопили мои земли. Между нами не было сказано больше ни слова.

– Но когда Енош настиг Ньялу, она отказалась вернуться к нему, предпочтя смерть. – Моя ладонь легла на оплетенный волосами корсаж, пытаясь унять внезапный зуд под ним. – А поскольку она никогда не хотела ребенка Еноша, она выбрала смерть и для себя, и для младенца в утробе?

– Ты так думаешь?

Мгновение хрупкой тишины растянулось, наполнившись призрачным биением моего сердца и глухим звоном в глубине моего сознания, требующим обратить на него внимание. Джоа тряс головой с такой яростью, какую трудно ожидать от древнего трупа – говоря мне, что они намеревались спасти ребенка? От чего?

Я сглотнула.

Или – от кого?

Я прижала руку ко рту. В горле моем пересохло, подбородок задрожал. Ужасающий вопрос выбил почву у меня из-под ног, столкнув меня с трона.

Кто был отцом того ребенка – Енош… или Джоа?

– Нет, этого не может быть… – пробормотала я и умолкла, наткнувшись на взгляд лорда Тарнема. – Ньяла уже была беременна, когда покинула Бледный двор и убежала с Джоа, разве не так?

– Так.

«Ньяла приходила и уходила, когда ей заблагорассудится», – раздался в моей голове голос Еноша, и тут же к нему присоединилось бурчание Орли: «Присматривать за ней было все равно че пасти стаю блохастых кошек. Глупая, глупая девчонка».

Вопрос все громче и громче звучал в моей голове, волны страха душили меня:

– Кто был отцом этого ребенка?

Уголки губ лорда Тарнема дернулись:

– Дитя, вполне возможно, что ты единственная, кто способен ответить на этот вопрос.

– Она виделась с ним. Все это время она тайно встречалась с Джоа. – Я обхватила себя руками. – Если ее роман с Джоа продолжался, то он вполне мог быть отцом ее ребенка.

Самодовольная улыбка расплылась на лице лорда:

– Смертного ребенка.

Ребенка, которого Енош чувствовал.

Разум мой еще колебался где-то между настороженным подозрением и свирепой уверенностью, а вот силы уже оставили подгнившие мышцы. Боль резанула живот, острая холодная боль. Я опустила глаза, почти ожидая, что увижу корсаж, залитый кровью из вновь открывшихся ран.

Дрожа, я опустилась на землю. Я боролась с душераздирающей надеждой, разливающейся внутри меня, с надеждой, которая может привести к мучительному разочарованию. Нет, я не могу пройти через это снова. Но как я могу избежать удара – и вероятного значения этого открытия?

Енош чувствует все мертвое.

И все живое.

Но не своих братьев.