Дыхание сбилось. Лишь рефлекс — втягивать меньше воздуха, освобождая больше места, чтобы мои тени лупили по рёбрам с такой яростью, что пот скатился к вискам. Они стали… жестокими с тех пор, как она пробудила свой дар.

Сильнее, чем обычно.

Я заложил руки за спину, заставляя себя дышать ровнее, переваривая ревность к ситуации, в которую сам же себя загнал. Я это понимал. Но тени — нет. Они грозили захлестнуть меня, вынудить сделать то, о чём я потом буду жалеть.

Против моего лучшего друга.

Может, против моей пары.

Я не мог допустить ни того, ни другого.

С хлопком теней Себиан обернулся и взмыл прочь, не чуя моего присутствия. Странно. Но это шанс, и я его приму.

Галантия обернулась и направилась к воротам, ко мне. Но тут её глаза наткнулись на мои — расширились, ноги встали колом.

— Почему у тебя глаза совершенно чёрные?

Дыхание ещё больше сбилось, головокружение хлынуло в разум. Возможно, не стоило искать её в таком состоянии, когда моё самообладание держалось на самой тонкой нити, а тени просачивались в зрачки. Но этот свет…

Земли. Титулы. Короны. Царства. Я отдал бы всё за один день покоя в его сиянии. Чёрт… за миг. За минуту. За вдох.

— Твоя пустота всё ещё голодна, — я шагнул ближе, нетерпеливо, жадно, стремясь слиться с ней, избавиться от этой тьмы. — Позволь мне влить свои тени в твою пустоту, и…

— Нет. — Галантия отшатнулась, втянув воздух. — Я не хочу твоих теней.

От её отказа связь рванула в груди, мой аноа захлопал крыльями, поднимая вихри, пока они не хлынули в мои мысли, густые, как чёрная смола. Разве я мало страдал, богиня? Разве мало выдрал собственных перьев, молясь, умоляя, вымаливая — даруй мне мою пустоту, только чтобы она оттолкнула меня!?

Я шагнул вперёд, преследуя её, пока она, пятясь, не упёрлась спиной в ствол дерева. Прежде чем она успела юркнуть за него, я вскинул руку, ухватил низкую ветку справа, подался бёдрами влево — и загнал её в клетку.

Я смотрел вниз на эти дрожащие губы — и как тончайшие нити моих теней тянулись изо рта к её устам, и сладость растекалась по телу.

— Боль в груди, должно быть, мучительна.

— Всё лучше, чем провести остаток жизни с тобой, — выдохнула она, голос дрожал, но я видел: эта… симбиозность между нами трогала её не меньше. — Ты пытался обманом заставить меня связаться с тобой.

Я прижался к телу, которое так хорошо помнил, красневшее под моими грубыми руками. И только сейчас заметил, насколько я твёрд — член пульсировал.

— Уж это не могло так сильно тебя удивить, как ты притворяешься. Мы уже выяснили: я ублюдок.

Ублюдок, который всё проебал так окончательно, что для неё я никогда не буду иным. Зачем ей вообще добровольно соглашаться на связь? Из жалости? Из любви? Нет… я за пределом искупления.

Так почему бы просто не взять ее?

В любом случае у меня есть её ненависть. Но я бы предпочёл иметь её вместе с этим светом…

— Откройся для меня, маленькая белая голубка. — Я склонился ближе, расстояние меж нашими губами таяло, воздух трещал от силы. — Прими мои тени. Проглоти их.

— Малир, пожалуйста… ты пугаешь меня, когда твои глаза такие. — Она чуть склонила голову, и поток моих теней замедлился до мучительной капели, пока она оглядывала меня с ног до головы. — У тебя лицо в крови. Одежда разодрана. Ты грязный.

Грязный.

Жгучий стыд ударил в жилы, обжёг руки. Жар стал таким невыносимым, что пальцы сомкнулись у неё на горле, прижав к дереву.

Да, я был грязным. Запятнанным, без совести.

Так зачем сейчас притворяться, будто она у меня есть?

Я сделал глубокий вдох, наполнил лёгкие и заставил тени рвануть сквозь разлом между рёбрами. Они вырвались из меня, пробив те жалкие барьеры, что она воздвигла у самого ядра, и хлынули прямо в её пустоту.

Они лились, и лились, и лились… Богиня, помоги мне, я жаждал ещё! Мне нужно было это расширяющееся сияние в груди, это облегчение, когда проклятые тени отступали!

Маленькая ладонь Галантии вцепилась в мой бок, но не оттолкнула.

— Пожалуйста, просто отпусти меня…

Никогда.

Связь дёрнула меня к ней, тянула к самому сердцу, с тем же отчаянием, с каким мои тени вливались в неё, и я ощущал себя легче, свободнее, чем за многие годы. Блядь… за целую жизнь.

Как я мог отказаться от этого?

Как мог отказать себе?

Я прижался к её телу, пока член не начал пульсировать от трения, всё моё существо сосредоточилось на этом пульсирующем звене между нами, таком хрупком, но крепнувшем с каждой тенью, что я вливал в неё. Ощущение было опьяняющим — поток нужды и жажды накатывал волной, топя всё остальное: её дёрганье, её извивание, её просьбу остановиться — всё превращалось в далёкий шёпот.

Пока она не приложила ладонь к моей груди.

— Я сказала: остановись!

Что-то пронзило мою грудь, вцепилось в тени и вырвало их комок прямо из рёбер. Зрение прояснилось, вся грязь растаяла в мыслях, оставив лишь одно — ясность.

Болезненную, мучительную ясность.