Малир

Наши дни, Тайдстоун

Деревянный ящик с грохотом ударился о камень, исцарапанный когтями, и разлетелся в какофонию щепок и стонов, которые эхом прокатились по стенам. Осколки просвистели в воздухе, один полоснул по щеке, обжигая кожу горячей болью.

Я взревел — сырой, гортанный рык, вырвавшийся из глубины горла, — руки метались в беспорядке, сжимали всё, что попадалось под пальцы, лишь бы сломать, раздробить, уничтожить. И если эта гребаная темница не держала на себе целую ебучую стену замка, я бы разнёс её в клочья — так, как Брисден разнёс меня!

— Сука… сбежал! — Взрыв теней вырвался из моего нутра, ударившись в стены оглушительным рёвом. Камень задрожал, затрясся под напором моей ярости, пока из трещин не посыпалась известковая пыль. — Этот красивый мальчик Ворона поймает тебя и подвесит за яйца! Крючок в член пропущу для надёжности и гвозди в жопу вобью!

Тени отпрянули — и тут же обрушились обратно, хлёсткая плеть моей же ярости сбила меня с ног. Позвоночник гулко ударился о холодный каменный пол, и мрак просочился внутрь, опалил, запятнал до самой гнилой сердцевины той жижей, что никакими омовениями не смоешь.

Из груди вырвался стон и тут же переродился в долгий, рваный смех. Он разнёсся эхом. Казалось, стены смеялись вместе со мной.

Безумие.

Смех переломился в хриплый смешок — пустой, фальшивый, раздирающий горло. Во мне не осталось ничего здравого. Ни правильного. Ни целого. Ни приличного. Ни чистого.

Не теперь.

Я лежал, не знаю сколько, распластанный на камнях, а спертый воздух тянул плесенью и тоской. Сердце бухало в груди, постепенно замедляясь, стихая в глухой гул. Дыхание повторяло этот ритм — короткое, поверхностное, будто и сам воздух брезговал прикасаться ко мне, такому грязному.

Мне не стоило сюда возвращаться.

И вдруг — дрожь внутри. Яркая искра из ничего в самом центре, похожая на свет — так тени мои раздвинулись, уступая.

Я знал это чувство. Впервые встретил его мальчишкой здесь, в этих самых стенах. Потом — в рощице, уже взрослым, слишком сломанным, чтобы хоть о чём-то заботиться. Но сейчас… я заботился. Слишком сильно. Тянуло к нему, как ворону — к свежей падали.

Я хотел ещё.

Я нуждался в этом.

Я поднялся, шатаясь. Теневой плащ изорван местами, сапоги скрежетали по камню. Я брёл по коридору, где эхом ещё жили вековые крики Харлена. Винтовая лестница выросла впереди — каждый шаг был борьбой с прошлым, что царапало по пятам, не отпускало.

И, может, я рухнул бы на ступенях, ждал бы, пока Аскер придёт и вытащит меня, если бы не тот светлый зов, тянущий меня вверх — к свету барбакана.

Где она?

Я поднял руку, наблюдая, как клубы теней извиваются меж пальцев. Судьбоносные дары всегда тянулись друг к другу, но ничто так не звало тени, как пустота.

Моя голубка манила их. Сгибала. Склоняла. Указывала — к воротам слева, как стрелка компаса, рвущаяся на север.

Смахнув грязь с рукавов, я вышел через распахнутые ворота. Шорох ракушек под ногами сменился хрустом снега.

Три дня назад Галантия зажгла костёр для леди Брисден — только потому, что земля была слишком промёрзшей, чтобы зарыть её по-людски. Потом она заперлась в своей комнате — горевала, спала, плакала…

Всё это — в руках Себиана.

Картинка, что царапала меня изнутри, рвала и скребла. Но не так сильно, как память о том, как у виселицы она бросилась к его ногам. Не в мои объятия.

Когда всё пошло так чудовищно не так?

Когда я вырезал в её плоти свой знак? Когда душил её членом, тенями, рукой? Когда рвал её девственность пальцами? Или тогда, когда сказал себе: «Я ненавижу её. Я должен разбить её сердце»?

М-м, столько вариантов.

Чем дальше я уходил в спящий сад, где деревья стояли в идеальных рядах, тем сильнее тянуло в груди — узел просил быть затянутым. И, может быть, я давно бы уже поймал её в него… если бы она не пряталась всё это время в своей комнате. Но вот теперь вышла. Ушла от него. Наконец-то — ко мне.

Мои шаги замерли.

Там она стояла — моя прекрасная аноалея, волосы её сияли ещё ярче на фоне снега, а щёки разрумянились от холода. Жаль, я не мог рассмотреть цвет её губ сквозь серую пелену, застилавшую зрение, — губ, которые она прижала к Себиану.

Целовала его.

Мрак зашевелился в моей груди, — царапая, скребя, — заволакивал разум покровом тьмы, душил свет ясности, размывал края рассудка. Как он посмел целовать мою пару? Переплетать пальцы с её? Гладить хрупкие пряди её волос, прочёсывая их так показушно, чтобы все на стенах могли видеть!? Я, блядь…

Возьми себя в руки!