Луна

Я не хочу ничего больше, чем избегать места жительства Коулов, пока не вернусь в Аппалачский, но я не могу отказать Розе.

В ее защиту скажу, что в сообщении она подчеркнула, что Найта не будет дома. Я чувствую себя дурацки благодарной. Единственной просьбой Розы было, чтобы я принесла блокнот и ручку.

Я оказалась у ее двери в шесть вечера, размышляя, с Поппи ли Найт, а потом напомнила себе, что меня не должно это волновать. Лев проводил меня в спальню Розы наверху. Весь особняк Коулов был данью южному и мягкому. Мебель с классической обивкой, окрашенная в цвет хаки или бежевый, железные и хрустальные люстры, коллекция старинных гончарных изделий и плющ, покрывающий наружные стены.

Когда я двинулась дальше по просторному коридору, мимо меня прошла медсестра, быстро сбежала вниз по лестнице и стала рыться в своей сумке. Мое сердце сжалось от боли. Интересно, как это может быть просто работой для некоторых людей.

Людей, которые в ответе за наши хрупкие жизни.

Я приоткрыла дверь комнаты. Роза, похожая на смерть, сидела на кровати.

Я сделала шаг назад, проглатывая ее изможденный образ, и прислонилась к стене. Я видела ее в канун Рождества, на само Рождество, но тогда она была в роскошных платьях и хорошо сшитых пальто, которые скрывали то, насколько худой она была. Ее щеки впали, глаза обрамлены темными синяками. Она указала на меня костлявым пальцем, держа в руке салфетку.

– Моя милая девочка. – Она улыбнулась сквозь боль.

Я осторожно вошла в ее королевство, заставляя себя лучезарно улыбаться в ответ. Я была так погружена в свое собственное горе, что даже не задумывалась над тем, с чем столкнулся Найт в мое отсутствие.

Его мать умирает. Это глупая, ужасная правда.

Роза похлопала по краю кровати, и я села туда, не отводя взгляда от нее. Аппаратуры, подключенной к ней, на тумбочке, тревожной кнопки на стене.

«У вас есть медсестра, – захотелось закричать мне, зарыдать и броситься к ней в руки. – У вас никогда не было медсестры».

Но я скорее умру, чем усложню все для нее.

– Как вы? – спросила я вместо этого.

– Кажется, у меня менопауза. – Она посмотрела наверх. Слезы начали собираться у нее на глазах.

Я не знаю, что делать. Что сказать. Я не ожидала, что она скажет это. Глупо и эгоистично с моей стороны, я подумала, что она хочет поговорить со мной о Найте, о наших явно напряженных отношениях.

– Я слишком молода для менопаузы.

Роза не из тех, кто жалеет себя, она никогда не жаловалась на свою болезнь, поэтому я и удивилась, что менопауза стала переломным моментом.

Я вложила свою руку в ее. Сжала.

– Это нормально. – Это ведь так? – Дин знает?

Она вздрогнула, кивая и вытирая слезы изодранной салфеткой, оставляя кусочки на влажном лице.

– Да, но я не говорю с ним об этом. Я ни с кем не говорю о таких вещах. Я сильная для своих мальчиков. Но иногда… – Она прикусила нижнюю губу, зубы дрожали в такт ее рыданиям. – Иногда мне нужно высказаться.

– Вы всегда можете высказаться мне, – Я собрала все силы, которые у меня только есть, лишь бы не заплакать. – Скажите, чем я могу помочь?

Я была так зла, что даже не подозревала, что могу быть такой. Я хочу, чтобы Роза поправилась, хотя очевидно, что она не может. Она всегда останется для меня другой, как когда она забирала Найта и меня из песочницы, вытаскивала меня из его дуростей, из рук отца. Она дарила мне особые издания своих любимых книг на дни рождения – количество книг всегда равнялось моего возрасту, – потому что знала, что я ценю ее литературный вкус. Когда я повзрослела и поняла, что понятия не имею, что мне делать с волосами, она и Эмилия – мать Вона – научили меня заплетать косы, потому что понимали, насколько сильно я не люблю встречаться с незнакомцами.

Когда нарисовалась Эди и все взяла на себя, Роза все равно приходила заплетать мои волосы каждые несколько недель, просто чтобы повидаться со мной. «Гавайский твист или колосок? – спрашивала она. Я всегда выбирала колосок. – Отлично, девочка. Потому что это единственное, что я умею».

– Луна… – Теперь Роза держала мою руку. Она смотрит на наши сплетенные пальцы, как будто пытается запечатлеть картинку, пока не стало слишком поздно.

Я попыталась остановить дрожь в теле и слезы, которые требовали выхода наружу. Почему родители не сказали, что все настолько плохо? Но, конечно, они этого не сделали бы. Я ведь была так занята на своем «Я»-острове, что даже не удосуживалась отплывать на другие территории и проверять их. Но почему я не позвонила? Почему я не сделала большего?

– Я не знаю, сколько мне осталось, – призналась она, – и мне нужна твоя помощь в некоторых критических моментах.

Я уже возненавидела то, как это звучит, потому что знаю, не важно, что она попросит, это разобьет мое сердце, и я все равно сделаю это в обязательном порядке. Потому что она не разыгрывает драму. Она умирает.