А потом я вспомнил, как обращался с ней. Издевался. Поцеловал ее. Унизил.

Я не мог остановить себя от совершения всех этих вещей, даже когда хотел. Отчаянно. Чем сильнее ухудшалось состояние моей мамы, тем больше я пил. Чем больше я пил, тем чаще ужасный Найт Коул выходил из меня. Это порочный круг. Я знаю, как сильно настрадается Луна до того, как надерет мне задницу. Она гордая девочка.

– Я не хочу разговаривать о матери, – честно сказал я.

– Точно. – Поппи стукнула себя по лбу. – Извини. Может, мы тогда поговорим о том, что произошло вчера? О нас?

Нет никаких нас.

– Хорошо.

– Тот случай с Луной…

– Мы с Луной – неоконченная история. – Я прикусил штангу в языке, прерывая ее речь. – Мы всегда будем неоконченной историей. Сейчас. Через пять лет. Когда нам будет по восемьдесят. Вот, в чем дело; в этом всегда будет дело. Ты знала об этом. Ты видела нас до выпускного. Мы всегда были вместе.

Поппи надо расстаться со мной. Я бы спокойно справился с этим. Я бы все равно повел ее на выпускной. Но нет причин терпеть это дерьмо.

– Я поняла. – Она глубоко вздохнула. – Давай попробуем снова. Я готова дать тебе еще один шанс. Если ты хочешь этого.

Не хочу.

Я повернулся к ней, изучая ее лицо: мягкий изгиб ее щек, аккуратно причесанные волосы, безупречное маленькое платье от Неймана Маркуса. Она могла бы стать чьей-нибудь Луной, чьей-нибудь еще. Может, такого парня, как Джефферсон.

– Слушай, Поппи, я знаю, что ты сказала, что мы должны попробовать еще раз…

– Пожалуйста… – Она прочистила горло, неловко хихикая. – Пожалуйста, не заставляй меня умолять. Я знаю, что ты пока ничего не чувствуешь, но я – да. Я чувствую это. Что-то есть. А Луна скоро вернется в Северную Каролину. А это не те обстоятельства, где вы сможете разобраться, что между вами двумя.

Аргументы верные, но я не думаю, что было бы правильно обманывать ее.

Дело в том, что Поппи практически умоляет, чтобы я обманул ее, а у меня сейчас происходит слишком много дерьма, чтобы собраться с силами и оттолкнуть. Она умоляет о том, чтобы быть ради меня, и она такая же сирота, как и я, так что я не могу отказать ей в сомнительном удовольствии. Она удобная. Плюс мне больше не придется притворяться, что я кого-то трахаю. Теперь у меня есть устойчивая платформа.

– Я понял, о чем ты говоришь, но из меня дерьмовый парень, – я дал последний шанс. – Я изменил тебе. Прямо на твоих глазах. Я не хотел делать тебе больно, но сделал.

– Нет. Я знаю. Это просто… – Она огляделась и пожала плечами. – Я видела выражения ваших лиц. Луна не собирается позволять тебе целовать ее снова. Она пожалела об этом. Я хочу этого, я готова рисковать.

Что она видела? Луна пожалела? Моя кровь вскипела в венах.

– Ты пожалеешь об этом, – тихо сказал я.

Она улыбнулась, встала и подошла, присев ко мне на колени и обняв за шею.

– Я не королева, ты знаешь, – хрипло сказала она, ее взгляд упал на мои губы. – Ты можешь трогать меня, когда захочешь.

Я прижался к ней губами и попытался утонуть в ее красоте, даря ей сладкую ложь в качестве опоры.

– Ты королева. – Я стер поцелуй Луны с губ, заменив его сладкими, мягкими лепестками Поппи. – Ты моя королева.

* * *

Когда на следующее Рождество пришло очередное письмо, очевидно, нарушающее мою просьбу, я сжег его на заднем дворе и отправил Дикси видео.

Найт: Удивительно, что за шило попало тебе в зад? Ты цепляешься за все как какая-то шлюха. Запиши в своей голове: мне не интересно.

Это больше всего впечатляло меня в Воне. Быть мудаком невероятно сложная работа.

– Ты пахнешь пеплом, – заметил папа, когда мы приглаживали волосы перед позолоченным зеркалом.

Два павлина в костюмах от Китон Омбре – это одна из тех редчайших вещей за последний год, когда мы что-то делаем вместе; это не осталось незамеченным. До того, как маме отказали в трансплантации легких, мы еще надеялись и были близки. Мы проводили много времени вместе. Сейчас – нет.

– У тебя все нормально? – Он оторвал взгляд от своего отражения, наблюдая боковым зрением за мной. Двумя пальцами я нанес духи от Клива Кристиана на шею.

– А ты? – я спросил обыденным тоном.

– Не уклоняйся от вопроса.

– Ты тоже.

– Ты такой невыносимый.

– Я твой, – объяснился я.

Он гордо улыбнулся. Мне нравится папа в этом образе, это заставляет меня чувствовать свою принадлежность к этому миру. К этому дому. К этой семье.

– Я работаю днями и ночами над тем, что ищу экспериментальное лечение. – Он качнул головой, указывая на маму. – Она поправится.

– Ты реально веришь в это?

– Я обязан, иначе сойду с ума.

– Не сходи с ума. Ты и так уже перешел свою черту безумия.

– Страдание – это довольно женское слово.