В доме отца я была беспомощна. Мама пыталась помочь, но за свои старания погибла, а отец переключил внимание на другую женщину, другую Геру. Люди шутили, что его Геры, как игрушки, которые он ломает в приступе гнева, а потом с легкостью заменяет новыми. Он бы сделал это снова, если бы не умер. Собирался заполучить Персефону, которая младше меня.

О смерти отца мне сообщил Персей. Я ждала, когда почувствую хоть что-то. Печаль. Вину. Радость. Что угодно. Но лишь ощутила, будто кто-то снял огромный груз с моих плеч. Чудовище в привлекательной маске больше не могло причинить мне боль или контролировать.

Но не ожидала, что брат так увлечется ролью Зевса. Не ожидала, что посадит меня под замок (конечно, для моей же безопасности). Начнет диктовать, какое поведение допустимо, а какое непростительно для члена семейства Касиос.

Не ожидала, что он сделает меня пешкой, которой можно пожертвовать, как собирался сделать отец.

Я увеличиваю скорость на дорожке. Не помогает. Все еще много думаю. Мне не убежать от скелетов, бренчащих в моей голове, но могу вымотать себя, пока они не заснут. Я должна. Черт подери, не могу так жить. Особенно когда настолько близка к свободе, рассеянность означает поражение.

В поле зрения появляется рука. Не успеваю ни подумать, ни дернуться, когда Патрокл нажимает на кнопку и останавливает дорожку. Лента встает, и я вынимаю наушники из ушей.

– Да что с тобой такое, черт возьми?

– Елена, хватит.

Открываю рот, чтобы сказать ему, куда засунуть свое мнение, когда мое внимание привлекают красные цифры. Я пробежала одиннадцать километров, а не пять, в таком темпе, в котором долго бежать не стоит. Я понимаю, что дрожу. Тело покрылось испариной. Каждый вдох отзывается болью в легких. Я бежала все быстрее, но тренировка не должна так проходить.

«Слабая. Безрассудная. Импульсивная».

Пытаюсь прогнать эти слова прочь, но они дразнят меня, витая вне моей досягаемости.

Патрокл стоит, не убирая руки с кнопки. Подозреваю, он хочет, чтобы я не проигнорировала его слова, снова включив эту штуковину. Я вытираю пот со лба.

– Со мной все нормально.

– Уверена? Вид у тебя такой, будто ты собиралась бежать в таком темпе, пока не откажут ноги.

Он окидывает меня взглядом. В нем нет сексуального подтекста. Патрокл смотрит на меня, будто проверяя, не получила ли я травму. Нет объяснения для дрожи, которая пробегает по мне. Я виню кондиционер, который дует прямо на меня, так что мои соски напрягаются и твердеют под тонкой тканью спортивного лифа.

– Все нормально, – повторяю я.

И это очередная ложь. Я так далека от нормального состояния, что становится смешно, но чего я ожидала? Мои брат и сестра подставили меня, и это здорово повлияет на мою жизнь, пусть даже какая-то темная часть меня этому не удивлена. Но я не в настроении, чтобы пытаться объяснить все Патроклу. Похоже, он хороший парень, но он хороший парень Ахиллеса. То, что мы дружили в детстве и он только что сделал для меня что-то доброе, не означает, будто он готов взвалить на себя все мои тяготы.

Но все же не могу закончить разговор так резко. Я колеблюсь.

– Послушай, не предлагаю тебе продолжать вмешиваться, потому что мне не нужна нянька, но спасибо, что остановил меня.

– Не за что. – Он проводит рукой по коротким темным волосам. На лице у него легкая щетина, которая придает ему хулиганский вид.

Хотя в Патрокле нет больше ничего хулиганского. Насколько могу судить, привычки хорошего парня никуда не делись. По крайней мере, что-то осталось неизменным. Я могла бы использовать это в своих интересах, но внезапно чувствую такую усталость, что с трудом соображаю. Он заслуживает лучшего, чем быть кнутом, который использую, чтобы себя выпороть, а значит, мне нужно убираться отсюда, пока не совершила какую-то непростительную глупость.

– Пойду приму душ.

– Елена.

Мой желудок слегка сжимается от его строгого тона. Я резко останавливаюсь.

– Что?

– Сделай растяжку. – Он указывает на мои ноги, будто заметив, что их сотрясает мелкая дрожь. – Пожалеешь потом, если не сделаешь.

Он прав. Мои желания борются друг с другом. Одни требуют, чтобы я вернулась в свою комнату и перестала чувствовать себя такой уязвимой, а другие говорят, чтобы я осталась с этим мужчиной чуть дольше и позволила ему прогнать призраков, которые меня преследуют. Конечно, он не заботится обо мне так, как кажется. Наверняка это маска, как и у всех в Олимпе. Не знаю, какой цели может служить доброта (возможно, она нужна, чтобы заставить других его недооценивать), но каждый выбирает свой способ выжить.

И все же…

Когда кто-то в последний раз пытался проявить заботу обо мне? Пускай даже просто предложив, чтобы я сделала растяжку после интенсивной тренировки? В моей груди щемит. Не могу вспомнить. Последним добрым человеком в моей жизни была мама, а ее нет уже пятнадцать лет. Как же это печально.

Понимаю, что должна уйти, но во мне просыпается безрассудство, настолько сильное, что я не могу сопротивляться. Я улыбаюсь, глядя в его добрые темные глаза.

– Ты поможешь мне сделать растяжку, Патрокл?