— Банни, я не собираюсь в тюрьму. Я не стыжусь своей компании и не боюсь, что меня отправят в тюрьму. Тем не менее, могу понять твою точку зрения относительно того, чтобы уйти в отставку. Я становлюсь старше и устаю. Но я не позволю какому-то мудаку напугать меня до такой степени, чтобы выставить на продажу свою компанию, прежде чем сам буду готов это сделать.

Согласившись, Джессика кивает и гладит меня по щеке. Ее прикосновения нежные и успокаивают меня.

— А теперь, — я вздыхаю, не желая говорить ей следующую часть, — я бы хотел, чтобы ты воздержалась от лишних обсуждений, когда мой отец посетит нас.

Она широко распахивает глаза, и я вижу в них вопрос. Мы не разговаривали о наших семьях до этого момента, и это важно для меня. Наши отношения развиваются ненормально для господина и его игрушки. Джессика становится моим утешением. Моим другом. Любовницей. Доверенным лицом. Моим спасением.

— Мне позвонили, пока я ехал сюда. У него был сердечный приступ. И его врач не хочет, чтобы он жил один. Отец стареет, и доктор считает, что ему будет лучше рядом с семьей. — Я с трудом сглатываю, надеясь, что волнение в моем голосе не покажет мою уязвимость.

Здесь, в своем теплом убежище, я чувствую себя свободным от прошлого, настоящего и будущего. Рядом с Джесс время останавливается. Это похоже на вечное счастье.

— Жду не дождусь встречи с ним, — говорит она с искренней улыбкой на лице, и моя грудь немного раздувается от гордости. — Как думаешь, я понравлюсь ему? Я имею в виду, он знает о твоем «игрушечном» фетише?

— Папа полюбит тебя, это я могу гарантировать. Я никогда не знакомлю его с людьми, в которых не уверен, — говорю я с намеком. — Но послушай, Джесс, он не знает о некоторых аспектах моей жизни. Я каждый год езжу к нему на Рождество, и мы встречаемся в Лос-Анджелесе, когда я бываю там. Он занят своим благотворительным клубом и обществом любителей орхидей, но он никогда не был здесь. Мой папа из тех людей, которые видят хорошее в каждом, даже в таком уличном мусоре, как я.

Банни удивленно округляет глаза, и я сразу понимаю свою оплошность. Но прежде, чем могу отвлечь ее, моя любопытная Банни выдает еще больше вопросов.

— Брэкстон Кеннеди, ты самый утонченный, изысканный и потрясающий мужчина, которого я когда-либо встречала, и ты, определенно, не уличный мусор. Мусор — это я, красавчик. Так, значит, твоя история подобна истории «из грязи в князи»? А что насчет твоей мамы? Где она?

При упоминании матери мой мир переворачивается. Тепло, в котором я так стараюсь укрыться, исчезает, и жуткие воспоминания атакуют меня. Мне все еще горько от ее потери.

Стараюсь думать о чем-то другом, чтобы отогнать воспоминания, особенно самые последние, и представляю треск черепа Корги, снова и снова; и каждый следующий раз громче предыдущего, пока он не звучит в моей голове, как взрывающийся попкорн.

Но я не могу выбросить ее из головы.

Грустные больные глаза мамы появляются перед моими глазами.

Я моргаю и моргаю, чтобы избавиться от этого воспоминания, но оно не исчезает.

* * *

— М-м-мистер Кеннеди, — плачу я в трубку. Визитка, которую он дал мне, смялась от того, что я часто держал ее в руках. Она уже не такая красивая и чистая, как он, но такая же грязная и темная, как и я.

— Бракси? Боже мой! Где вы? Я вернулся со встречи в прошлом месяце, а вы, ребята, пропали. Где, черт возьми, вы сейчас? Я обыскал весь этот проклятый город в поисках вас двоих!

Я прекрасно это помню. Мама вытащила нас из его роскошной квартиры. Не прошло и получаса, как он ушел на встречу. Она сказала, что Ричард заслуживает лучшего, чем она. Мне было грустно оставлять его и его теплый дом, но в глубине души я был рад, что мама не считает, что я заслужил больше, чем она.

У меня вырывается сдавленный всхлип, и я хватаю ртом воздух, пытаясь сделать следующий вдох. Не могу это сделать. Не могу сделать это без нее.

— Мистер Кеннеди…

На другом конце линии наступает тишина, и на мгновение я чувствую, будто я один на этой Богом забытой планете.

— Зови меня Ричард. Где ты?

— В квартире в китайском квартале. Они оба… — Я не могу сказать это.

— Черт!

Мы оба молчим, но я слышу, как он крушит вещи вокруг себя. Мы пытаемся скрыть друг от друга слезы. Наконец, через несколько минут, он вновь говорит:

— Бракс, я еду за тобой. Сяду на самолет из Лос-Анджелеса сегодня же, и буду там к утру. Ты можешь оставаться на месте? Можешь подождать меня, сынок?

Моя душа радуется, услышав его уверения, что он идет за мной. Я чувствую себя настолько потерянным, и самой мысли о том, что он найдет меня, достаточно, чтобы продолжать жить.

— Да, я могу.

Он просит адрес, я нахожу его на одном из конвертов и диктую ему.

— Ричард, — спрашиваю я, — вы можете поторопиться? Тут нет еды, и я голоден.

Его голос полон эмоций, когда он говорит:

— Запомни мои слова, сын. Пока я жив, ты никогда больше не будешь голодать. Теперь ты — мой мальчик.