Не вижу её глаз в темноте, но чувствую её взгляд на себе. Горячий, испуганный.

Я наклоняюсь. Целую её в лоб. Нет, не в лоб. Мои губы находят её губы. Пухлые, влажные от слёз. Я целую их снова. Её тело обмякает подо мной. Я отпускаю её горло.

Мне хочется распробовать этот вкус.

Мысль отвратительна. Но желание — реально.

— Ты меня сбиваешь с толку, — выдыхает она, её дыхание горячее на моём лице.

Моя ладонь скользит вверх, обнимает её щёку.

— Я не знаю, что с нами происходит. Всё рушится. Я просто хочу… чтобы мы все было как раньше.

Я целую её в губы ещё раз. Коротко. Потом откатываюсь на спину, тяну её к себе, крепко прижимаю. и она не сопротивляется.

Мы лежим, сплетясь так каждую ночь. Но что-то между нами сломалось сегодня. И что-то другое — родилось.

— Прости, Пип.

— И ты меня, пап.

Девон

Есть много трудностей, с которыми я научилась справляться в дикой природе. Голод. Холод. Страх. Но месячные... они просто убивают меня.

Мы здесь уже два месяца. И каждый раз, когда наступает эта неделя, я погружаюсь в такое болото физического дискомфорта и душевной хандры, что мне кажется, будто сама земля хочет меня проглотить.

Конечно, у меня есть небольшой запас тампонов, но это не спасает от вздутия, спазмов и чёртовой раздражительности, которая накатывает, как прилив.

А сейчас ещё и почти август. Днём стоит невыносимая жара. Во время моей личной «Недели акул» я провожу в прохладе пещеры больше времени, чем где-либо. Мои гормоны — это отдельный бунтующий лесной пожар, который я не в силах потушить.

Я приподнимаюсь на локтях, наблюдаю за отцом. Он работает над нашим домом. Уже срубил двадцать шесть деревьев. Я видела, как его тело преображалось с каждым днём тяжёлого труда. Он сейчас почти всегда без рубашки, в джинсах, низко сидящих на бёдрах, обрисовывающих каждую мышцу, что ведёт взгляд вниз, к тому месту, где скрывается его член. И это сводит меня с ума.

С той ночи, когда мы поссорились, я изо всех сил старалась вести себя «как надо». Папа старался ещё больше. Но напряжение между нами — живое, осязаемое. Мы оба это чувствуем. И оба делаем вид, что его нет. А ночами... ночами мы прижимаемся друг к другу так, как не должны прижиматься близкие родственники.

Я жажду его.

Сильнее, чем шоколада или любой другой недоступной теперь роскоши.

Я не хочу ничего из прошлого.

Я хочу его.

Хочу провести пальцами по его густой бороде и снова ощутить его губы на своих.

От одной этой мысли по коже пробегает жар, и я в раздражении хватаюсь за бутылку с водой. Живот урчит. Может, стоит поискать ягод, их довольно много. Я ломаю голову, как сохранить их на зиму. Папа соорудил несколько ловушек, чтобы экономить патроны. Мы уже пробовали белок и кроликов.

Если отбросить это запретное, тягучее напряжение между нами, жизнь здесь... почти хороша. Иногда поздно вечером мы говорим о маме, о Дрю, о Бадди. Но чаще просто молчим, находя утешение в тепле единственного человека, оставшегося у нас на всей земле.

— Думаю, дверь сделаем на восток, — говорит папа, втыкая топор в очередное бревно. Он поднимает мускулистую руку, вытирает пот со лба. Бицепс напрягается, пресс играет под загорелой кожей.

О, Боже.

Всё моё тело будто наэлектризовано. Я не могу избавиться от этой энергии, она гудит под кожей.

— Звучит неплохо, — рассеянно отвечаю я. Мой взгляд сам собой скользит вниз, к его ягодицам, когда он наклоняется, чтобы поднять топор. Парни из моего старого района никогда так не выглядели. Такими сильными. Мускулистыми. Потными.

Я вот-вот взорвусь.

Срываю с себя майку и ложусь на прохладный камень пещеры. Это немного снимает жар.

— Надень майку обратно, — папин голос звучит прямо рядом.

Я прикрываю глаза от солнца и вижу, что он стоит в проёме пещеры. Его взгляд, откровенный и тяжёлый, скользит по моей обнажённой груди.

— Мне жарко, — говорю я, надувая губы.

Он стискивает челюсти, отводит взгляд.

— Проверь ловушки у лагеря. Сними шкуру со всего, что попалось. Я продолжу расчищать площадку под фундамент. Скоро можно будет ставить каркас.

Я снова приподнимаюсь на локтях. Грудь набухла и чувствительна из-за месячных, и в странный момент я радуюсь, что она хоть немного увеличилась. Его взгляд снова падает на неё. Когда он облизывает губы, прежде чем отвернуться, моё сердце делает сальто в груди.

— Рубашку. Надень. Сейчас же.

Закатив глаза, я натягиваю майку и выползаю из пещеры. Топаю в сторону лагеря. Прошла всего пару сотен метров, когда понимаю — забыла нож. Раздражённо фыркнув, разворачиваюсь и иду обратно.

Папы нигде не видно. Подхожу к пещере и замираю.

Он лежит внутри, свесив ноги с камня. Джинсы спущены с мускулистых бёдер. У меня отвисает челюсть.