Я крепче обнимаю её, закрываю глаза. Она проводит куском мыла по моей груди. Её рука скользит по животу, кончики пальцев задевают пояс моих боксёров. Я издаю предупреждающий рык.

— Девон.

Она делает вид, что не понимает, переходит к плечам. Потом мы меняем мыло на шампунь.

— Надо намочить волосы, — бормочет она. Обвивает мою талию ногами для опоры и откидывается назад, погружая голову в воду.

На мгновение я замираю, загипнотизированный. Не могу оторвать взгляда от её груди, от сосков, твёрдых и тёмных, выступающих из воды. И самое главное — она обнажена. Её широко расставленные бёдра прижимаются прямо к моему члену. Он отвечает немедленно, постыдно твёрдо, упираясь в мягкость её тела.

— Девон, поторопись, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

— Ладно, — выдыхает она, расправляя мокрые волосы.

Я закрываю глаза, пытаюсь думать о чём угодно, лишь бы сбить эту эрекцию. Удивляюсь, почему Бог до сих пор не поразил меня молнией прямо здесь.

— Давай я твои помою, — говорит она, и я резко открываю глаза.

Она чистая, сияющая. Вода стекает с её тёмных ресниц. Она чертовски красива. Я стону, но откидываюсь назад, чтобы намочить голову. Она наносит шампунь, её пальцы массируют мою кожу головы.

Это блаженство. Простая ласка. Сабрина так давно отказывала мне даже в этом. Нежные прикосновения Девон успокаивают мою измученную душу, обманывают её.

— Сполосни, — приказывает она.

Я улыбаюсь, откидываюсь назад. Её грудь прижимается ко мне, когда она наклоняется, помогая смыть пену. В этот момент, под палящим солнцем, под шум воды, так легко забыть, кто мы. Легко представить, что мы просто мужчина и женщина, затерянные в дикой природе.

Ей шестнадцать.

И она твоя дочь.

Я резко прихожу в себя, встаю, не выпуская её из рук. Мой член всё ещё каменный. Она это чувствует — не может не чувствовать. Но мы молчим. Я выношу свою обнажённую дочь на берег.

— Сегодня вечером нам нужно поговорить, — резко говорю я, опуская её на землю.

Она взвизгивает от неожиданности, смотрит на меня в полном недоумении.

— Я в чём-то виновата, пап?

Я смотрю в безоблачное небо и молю Бога о силе. Всё это испытание раскалывает мою психику надвое. Я на грани. Как та расщелина в скале. Я расширяюсь, трескаюсь посередине, и остаётся только она.

И этого не должно случиться.

Никогда.

* * *

Она сидит у костра, и в её глазах пляшут отблески пламени — и страх. Нам ещё предстоит тот разговор. Я жду, коплю смелость. И она приходит — жгучая, обманчивая — из бутылки с виски, которую я откопал среди обломков. Я делаю долгий, обжигающий глоток.

Она прикусывает пухлую нижнюю губу, бросая на меня тревожный взгляд. Её пальцы заняты — заплетают светлые волосы в тугую косу.

Она чертовски хороша.

Я закрываю глаза, трясу головой.

Сосредоточься.

— Той ночи не должно было случиться. Я прошу прощения у тебя, малышка.

Мои слова хриплы, как будто я срываю с раны старую, присохшую повязку.

— Пап…

— Нет, — резко обрываю я. — Мы должны это обсудить. — Провожу рукой по лицу, смотрю на неё прямо. — Я твой отец. Не твой парень. — Звучит грубо, жестоко. И я тут же жалею.

Её губы дрогнут, глаза наполняются слезами.

— Я так не говорила.

— Но думаешь. Какие бы романтические глупости ни бродили у тебя в голове — сегодня им конец. Мы поняли друг друга?

Она сглатывает, кивает.

— Я просто…

— Нет.

— Но…

— Нет.

— Папочка…

— Господи, Девон! Я же сказал, блядь, нет! Мне тебя отшлёпать, что ли, чтобы дошло наконец?!

Она резко поворачивает голову. Её взгляд — ледяной, раненый, полный ненависти.

— Я тебя ненавижу.

— Иди спать, — рычу я. — Возьми себя в руки и иди, чёрт побери, спать!

Слёзы катятся по её щекам. Она вскакивает и почти бежит к палатке.

Я остаюсь снаружи. И пью. Пью до тех пор, пока мир не начинает плыть, а угрызения совести не притупляются.

Когда я, спотыкаясь, заползаю в палатку, она тихо плачет. Вина накрывает меня с головой, тяжёлая и удушающая. Скидываю ботинки, раздеваюсь до трусов, ложусь рядом. Она лежит ко мне спиной, отвернувшись.

Я разбил сердце своей девочке. Своей счастливой, сияющей Пип.

— Иди сюда, — говорю я, голос хриплый от виски и стыда.

— Нет. Я тебя ненавижу.

— Иди сюда! — мой рёв — это рёв раненого зверя. — Прости меня, ладно? Чёрт!

Я тянусь к ней. Она бьёт меня локтем. Не обращая внимания, я обхватываю её за талию и притягиваю к себе. На улице холодно. Она замёрзнет без тепла.

Она вырывается. Поворачивается ко мне лицом. И бьёт. Ладонь хлещет по щеке, звонко, болезненно.

В темноте что-то во мне щёлкает. Я хватаю её за горло. Не чтобы задушить, а чтобы обездвижить, прижать к земле.

— Успокойся, мать твою, — рычу я ей в лицо.