Я зажмуриваю глаза. Я не могу об этом думать. Я не могу позволить себе пойти туда. Я провел десять лет, гадая, что стало с ангелом, который спас меня. Я нашел ее не только для того, чтобы потерять. Я не потеряю ее.

Я открываю глаза и хватаю складной нож со столика. Я наклоняюсь над ней и подношу нож к ее полуразорванной, окровавленной одежде. Они легко разрезаются, и внезапно она оказывается передо мной обнаженной.

Лучший, хороший человек может отвернулся бы. Но я нехороший человек. И нет такой силы в этом мире, которая могла бы помешать моим глазам впиться в каждый дюйм ее тела в этот момент. Я видел ее издалека. Я наблюдал, как она раздевается, и видел, как она трогает себя под простыней.

Но я никогда не видел ее такой. Не с расстояния в несколько дюймов. Не тогда, когда я мог бы положить на нее свои руки прямо сейчас и брать ее так, как мне заблагорассудится. Я стону, когда мой взгляд скользит по ее абсолютно совершенной наготе, ее мягким, полным сиськам, тому, как наклоняется ее животик, изгибу ее бедер и простым белым, полупрозрачным больничным трусикам, плотно натянутым на ее влагалище.

Я тихо рычу. Но я подавляю рев зверя внутри себя. Я делаю вдох и тянусь за аптечкой. Мои руки легко скользят по ее ранам, очищая и перевязывая небольшие порезы и царапины от взрыва. На одной руке у нее рана, которую потом придется зашивать. Но у меня нет ни инструментов, ни достаточно маленьких рук, чтобы сделать это. Вместо этого я чищу и перевязываю его, и этого будет достаточно.

Закончив, я еще раз осматриваю каждый дюйм ее кожи. Я стону, голова кружится от ее запаха, голова кружится от тепла ее нежной кожи и близости.

Моя челюсть сжимается. Моя голова качается. Я… устала. Я чувствую себя ослабленным. Я поднимаю голову и стону. Дело не только в ней, у меня действительно кружится голова. Я встаю и смотрю на себя. Пятно на моей рубашке от ее крови стало еще больше. Я хмурюсь, снимаю рубашку и вздрагиваю.

Черт. Это не ее кровь, это моя.

Комната качается. Я тянусь за аптечкой первой помощи, но она выпадает из моей руки и падает на пол. Мое зрение меркнет. Мне удается поднять голову ровно настолько, чтобы еще раз взглянуть на нее, спящую на кровати.

Она будет жить. Как и раньше, жертва ради большей невинности. Честный обмен сломленных и плохих на хороших и невинных.

Мое зрение меркнет, и я не знаю ничего, кроме черноты.

Глава 13

Нина

Москва, шесть лет назад:

— Yesh’ svoyu yedu!

Дима смотрит на меня через крошечный кухонный стол.

— Ешь свою еду, — снова огрызается она.

Единственная голая лампочка отбрасывает болезненные тени на полуразрушенную кухню. Я опускаю глаза и тыкаю пальцем в “еду”, приготовленную моей приемной матерью, которая на самом деле может быть кошачьим кормом. В наши дни никто не может догадаться, что я ем и буду ли вообще есть.

Это было плохо, когда Богдан был еще жив, тратя все государственные деньги, которые они получали, чтобы ухаживать за мной, на алкоголь и проституток. И все же почему-то с его уходом стало еще хуже. Без тирании мужа, постоянно принижающего и оскорбляющего ее, Дима действительно стала собой.

Проблема только в том, что “собой” — это безжалостно холодная и жестокая женщина с огромным пристрастием к азартным играм, и крэку-кокаину.

Видеть, как незнакомец выламывает нашу дверь и убивает Богдана голыми руками, должно было вызывать у меня кошмары на всю жизнь. Вместо этого это был один из лучших дней в моей жизни. Я до сих пор понятия не имею, кто он такой. А когда я пытаюсь вспомнить, как он вообще выглядит, то все как-то расплывчато. Когда мы махали друг другу через двор, он всегда был расплывчатым. Дима и Богдан не верили, что мне нужны очки, и только в последние два года учительница в школе купила мне их.

Даже в ту ночь, когда он освободил меня, я не могу вспомнить его лицо. То, что он был испачкан кровью, грязью и потом, делу не помогает. Но ослепляющий страх и эмоции метающийся между ним и полицией с оружием, размывают его еще больше.

Но кем бы он ни был, я знаю, что он ушел навсегда. Но я всегда буду помнить, что он сделал для меня, или, по крайней мере, что он пытался сделать для меня.

Меня больше не бьют и не угрожают чем-то худшим со стороны Богдана каждый день. Это серьезное улучшение. Но с того дня жизнь не превратилась в сказку. Сейчас мы еще беднее, чем тогда, а Дима тратит все наши деньги на наркотики и собачьи бега.

Хуже того, за последние полтора года она начала “встречаться с людьми”, мужчинами, которые приходят к нам ночью с наличными на руках и исчезают вместе с ней в комнате на короткое время.