— Ладно, — бормочу я. Я поднимаю свою медицинскую сумку и шагаю в яму. Я иду по пыльному каменному полу к решетке. Затем оглядываюсь на них, косясь через открытую дверь.

— Могу я, пожалуйста, уединиться?

Первый охранник хмурится. — Для чего?

— Для моего гребаного пациента?

Парень хмуро смотрит на меня. Он отводит взгляд, как будто обдумывает это.

— Не перепутай вопросительный знак с просьбой, — шиплю я. — Уголовный кодекс США семь-семь-девять, раздел двенадцать, параграф шесть “А” гласит, что лечащим врачам предоставляется неотъемлемая неприкосновенность частной жизни при проведении медицинских...

— Ладно, ладно, Господи, — хмурится парень. — К черту, ладно. Хотя клетка остается закрытой.

— Прекрасно, — бормочу я в ответ. Я пристально смотрю на них обоих, пока они оба не уходят, закрывая за собой дверь. Затем я поворачиваюсь к Максиму с беспокойством в глазах. Я быстро перехожу к дальней стороне клетки, где он лежит на своей койке.

— Ты в порядке? — Тихо спрашиваю я.

Он кивает. — Со мной все будет в порядке. Порез неглубокий. Он ухмыляется мне. — Это действительно часть Уголовного кодекса США?

— Вовсе нет.

Он ухмыляется.

Я качаю головой и начинаю доставать вещи из сумки. — Так что ты сказал этому неонацисту...

— Я этого не делал.

Я останавливаюсь и поднимаю на него взгляд. Его темные, властные глаза держат меня в плену.

— Что?

— Я никогда не выходил из этой комнаты.

— Но они... — Я замираю, а затем быстро оглядываюсь на дверь, прежде чем снова повернуться к нему.

— Кто ударил тебя ножом? — шепчу я.

Челюсть Максима сжимается. — Тебе следует убраться отсюда, Куинн.

— Максим, кто...

— Здесь происходит разное дерьмо. Ты не должна быть в этом замешана. Тебе следует найти больницу и пойти работать там, — рычит он.

— Я не могу. Я застряла здесь, как и ты. — Я хмурюсь, прикусывая губы. — Извини. Я имею в виду, не только таких, как ты.

Он улыбается.

— Кто это сделал?

Он на мгновение замолкает. — Охранники.

Мои глаза расширяются. — Подожди, что?! Они, блядь, пырнули тебя ножом?!

— Что-то здесь не так, Куинн.

Я сжимаю челюсти, во мне поднимается ярость. Не то чтобы Йеллоу Крик всегда следовал правилам и протоколам. Но все же. Охранники, наносящие удары ножом заключенным, прошли мимо этого.

— Могу я взглянуть на рану?

Он с ворчанием встает и направляется к решетке, где нахожусь я. Я сглатываю, дрожа, когда он возвышается надо мной, его глаза горят в моих. Мой взгляд опускается вниз по его обнаженному мускулистому торсу, к свежей глубокой ране в боку.

Затем я принимаюсь за работу.

Мои пальцы касаются его кожи. Игла скользит внутрь и наружу — всего пять быстрых швов, чтобы закрыть рану. Затем я молча накладываю на него повязку и прижимаю ее к его мышцам.

Когда я поднимаю взгляд, он улыбается мне сверху вниз.

Я краснею.

— Что?

— Мне нравится твой наряд.

Мой румянец становится еще ярче.

— Это для меня?

Я вся горю. Прикусываю губу, а сердце бешено колотится.

— Как раз то, что я собиралась надеть сегодня, — шепчу я.

— В это место?

— Я... это всего лишь юбка.

— И тебе, наверное, не стоит надевать это здесь, — рычит он.

Я закатываю глаза. — Кто-то еще хочет прочитать мне сегодня лекцию о моем наряде?

Максим тихо посмеивается. Он улыбается, но это голодная улыбка, которая прожигает меня насквозь.

— Мне нравится, — бормочет он.

— Благодарю.

Его рука проскальзывает сквозь решетку. Когда она скользит по моему бедру, я дрожу. Но я не отстраняюсь. Он не хватает меня; я могла бы просто отступить. Но я этого не делаю, и не хочу. Мощное ощущение его огромной руки на моем теле, его пальцев, скользящих по ткани юбки... Это возбуждает меня.

— Ты ведь надела это ради меня, не так ли?

У меня перехватывает дыхание. Я прикусываю губу. — Может быть.

Там есть линия... Где-то далеко там, в зеркале заднего вида, исчезающая вдали.

Из его мускулистой груди вырывается стон.

— Может быть, — рычит он. Его глаза скользят по мне, посылая струйки тепла к самому моему естеству; мои трусики становятся влажными от запретной потребности в нем.

— Может быть, чтобы я мог... — его губы растягиваются в голодной улыбке. — Проверить.

Непристойный подтекст нашего подтрунивания прошлой ночью возвращается. Шутки, которые не были шутками. Поддразнивание, которое должно было его спровоцировать. Я сдерживаю стон, вспоминая, как он сказал мне, что "проверит", ношу я трусики или нет.

— Ну? — шепчу я.

Рука Максима ложится на мое бедро, нежно дергая за пояс моей юбки.

— Ну, что, Куинн? — он тихо бормочет.