Больше всего мне хотелось бежать, но повсюду стояли охранники, следившие за тем, чтобы женщины не ушли, не будучи проданными с аукциона.

Я оказалась в ловушке, и моей единственной надеждой был, возможно, Лоркан Девани. Я должна была молиться, чтобы его связь с дядей заставила его сжалиться надо мной. К сожалению, он не был похож на человека, который часто испытывает жалость. Его выражение лица было холодным и расчетливым, когда он делал ставку на меня.

Торги длились вечность, и я желал чуда: чтобы Гулливер появился и спас меня. Многие из бандитов носили кресты на шее или наносили их на кожу. Они были богобоязненными. Это должно было что-то значить. Ведь так?

По мере того, как ставки становились все выше и выше, я, казалось, становилась все меньше и меньше. Наконец, аукционист опустил на стол молоток, который представлял собой фигурку обнаженной, скорченной женщины. — Одна ночь с нашей ирландской девой достается мистеру Лоркану Девани.

Я вынырнула из своих мыслей, мое дыхание вырвалось на свободу. Лоркан Девани купил ночь со мной за несколько тысяч долларов.

Это был тот результат, на который я надеялась, учитывая другие варианты, но теперь, когда я смотрела на высокого, задумчивого мужчину, моя кровь стыла в жилах. Что я наделала? Он должен был ожидать чего-то взамен за такие большие деньги, а даже если и нет, то быть чем-то обязанной такому человеку, как он, было ужасной идеей.

Боже, помоги мне.

Устав от разговора и демонстрации отчаянных женщин, продающих себя по самой высокой цене, я был готов уйти. Большинство из них едва ли стоили минимальной ставки в двадцать долларов, и неловкая демонстрация тех, кто был слишком дряхл, чтобы быть купленным даже за двадцать баксов, действовала мне на нервы. Я никогда не платил деньги за секс и никогда не буду.

Мой моральный компас, конечно, был нарушен, но мысль о том, чтобы иметь в своей постели женщину, которая не хочет, чтобы я ее трахал, была мне неприятна. Черт, у меня была гордость.

Я кивнул своим деловым партнерам, не понимая, почему они предпочитают это место. Эти гнусные заведения, похоже, особенно привлекали добрых католиков, женатых, пожилых мужчин из ИРА.

— Далее — ночь с настоящей ирландской девушкой прямо с зеленого острова.

Уголком глаза я заметил ее огненно-рыжие волосы. Я повернулся к сцене, и меня охватило странное чувство дежа-вю. Эйслинн Киллин, спотыкаясь, шла к центру с большими, расширенными от страха глазами, прижимая к груди потертую кожаную сумочку и все еще в том же платье, в котором была сегодня в церкви.

Шеймус проследил за моим взглядом до сцены. На его лице мелькнуло узнавание: — Лоркан, это племянница Гулливера, не так ли?

Я кивнул, но мое внимание было приковано исключительно к испуганной рыжей девушке на сцене. — Думаю, я все-таки останусь еще выпить.

Он усмехнулся. — У священника будет сердечный приступ, когда он узнает.

Меня не волновали ни чувства Гулливера, ни его здоровье.

Но меня определенно волновал этот аукцион. Было очевидно, что Эйслинн Киллин влипла по уши. Я не верил, что она знала, во что ввязалась, когда вошла в это здание.

Эйслинн Киллин привлекла мое внимание, как только я заметил ее, сидящую на скамье в белом платье, похожую на покорную католичку — за исключением внимательного выражения лица и любопытного огонька в глазах.

Глаза у нее были как листья клевера, как бесконечные травянистые дали Керри. Кожа бледная, как пена на бурных волнах, бьющихся о жестокие скалы Кента. Волосы — рыжие, как закат над Дублином. Она даже пахла домом — соленым ветром с океана, свежескошенной травой и еще чем-то теплым. Прикосновение к ее руке сегодня утром пробудило во мне тоску, которую я долгое время подавлял, тоску по красоте моей родины и обществу дерзкой ирландки.

Эйслинн была всем, чего мне так не хватало в Ирландии, и даже больше. Я хотел ее. Ее невинность. Ее тело. Ее улыбка. Все.

Сегодня ночью, неожиданно, представился шанс. Конечно, я мог бы попросить у Гулливера ее руки в обмен на давно забытый долг, который нужно было отдать, но я не собирался повторять историю. Нет, это был гораздо лучший способ заполучить мисс Киллин в свои руки.

Я опустился на стул, который не так давно освободил. Старые проказники подняли бокалы в знак тоста. Вскоре несколько мужчин приняли участие в аукционе, подняв ставку до трехзначной суммы.

И впервые за свои тридцать лет я стал участником аукциона.

Глаза Эйслинн вспыхнули узнаванием, когда она услышала мой голос, и вскоре эти зеленые глаза остановились на мне. Они были наполнены мощной смесью надежды и трепета.

Когда молоток захлопнулся, и я купил Эйслинн на ночь, на ее лице промелькнули те же эмоции.

Она не была уверена, кто я — ее спаситель или ее погибель.

Я тоже.