«Порочная зависть и ненависть. Так они восхищаются»  

- Виктор Гюго 

Джей

Тепло не долго курсирует по моему телу. Как только Икс выключил душ и обратно надел брюки, он отнес меня назад в кровать, и связал щиколотки и руки. Снова. Я полностью обнажена и предоставлена для его наслаждения. Он восхищается моим телом на расстоянии, почесывает подбородок, пока оценивает мою реакцию. Я отключаю свои эмоции потому, что знаю, что они поглотят меня, если я дам им волю.

Ремень в его руке заставляет меня подпрыгивать каждый раз, когда он двигает им.

— Тебе удобно, птенчик?

— Да, — бормочу я.

Ремень ударяет по моей киске, и мне кажется, что меня поджигают живьем. Он рычит, пока я кричу.

— Неправильный ответ.

— Прошу… — хнычу я, в глазах щиплют слезы.

— Что ты просишь?

— Прошу, сэр…

На его лице появляется полуулыбка.

— Так скажи мне, Джей. Чего ты хочешь?

— Чего угодно. Я хочу, чтобы это прекратилось.

— Хмм… Ты знаешь, что это невозможно. Ты теперь моя, и я намерен использовать тебя так, как я захочу.

По щеке скатывается слеза. Он облизывает губы, когда видит это.

— Больше слез, птенчик. Я хочу больше твоих слез, и тогда я освобожу тебя.

— Что? – мне не хватает воздуха. Я широко раскрываю глаза.

Это вызывает у него смешок.

— Конечно, под освобождением я понимаю свободу от твоего бремени – от пустоты. Твоя киска так и просит, чтобы ее заполнили, – он прикусывает губу. – Я знаю, ты хочешь мой член. И получишь его уже очень скоро.

Мое сердце проваливается в бездну, когда мою обещанную свободу он своими словами забирает обратно. Он всего лишь машет кусочком аппетитного мяса перед мордой льва, запертого в клетке. На хрен его. Я ненавижу, когда мне трахают мозг. Однажды я заставлю его заплатить.

— А теперь побудь здесь.

— А ты куда? – спрашиваю я, пока он вешает ремень на спинку кровати.

— За последние пару часов я убил больше пятерых человек. Ты не единственная, кто должен смыть с себя грязь.

Он уходит в ванную. Поворачиваясь ко мне лицом, он снимает галстук и вешает его на ручку ванной. Через открытую дверь я вижу все, что он делает. Я поднимаю голову, не прерывая зрительного контакта. Я использую любую возможность, лишь бы соблазнить его развязать меня. Все, что только бросится мне в глаза. Я должна видеть, должна помнить все. Я все время напоминаю себе смотреть.

Хотя, когда он начинает снимать брюки, это становится не так уж и легко. Каждую пуговку он расстегивает мучительно медленно, не отрывая от меня глаз. Его пристальный взгляд гипнотизирует меня, не давая возможности отвернуться. Он снимает рубашку. Моему взору открывается божественное точеное тело. Я отчетливо вижу шесть кубиков на прессе, пока он вешает рубашку на металлический крючок. Два маленьких металлических шарика от пирсинга поблескивают в его правом соске. Его тело усеяно трайблами. На животе зияет черный череп, над которым зловеще возвышается коса. На руках и шее разнообразные племенные знаки. Вместе они складываются в настоящую картинку – предупреждение о моральном разложении, которое струится под его кожей.

И в то же время, это выглядит так сексуально. Это чертовски неправильно, но я не могу прекратить смотреть на него. Из него так и исходит мужественность. Доминирование. Секс. Вещи, которых я ранее не испытывала. Или испытывала?

Я ненавижу свое смятение, поэтому отворачиваюсь к стене, пытаясь усмирить свое возбуждение.

— Смотри на меня, Джей. Разве я сказал, что ты можешь отвернуться?

Я поворачиваю голову. Я не хочу, чтобы он снова меня стегал. Я даже не понимаю, почему я считаю, что это дает мне выбор – он все равно причинит мне боль. Будто, если я удовлетворю его, он перестанет меня мучить. Мой мозг засасывает в водоворот мрака, и выхода нет. Это он несет этот мрак.

Он поворачивается к душу и снимает боксеры, открывая беспрепятственный вид на его зад. Даже с расстояния я могу оценить его спортивное телосложение. На твердых мышцах нет ни единого изъяна. Его задница – идеальный пример того, что я бы без зазрения совести сжала своим пальцами. Мне стоит напоминать себе, что, не смотря на его изумительное тело, его разум и душа омерзительны. Я не могу думать о нем, как о чем-то прекрасном.