— На похороны... ты... я имею в виду... не мог бы ты…

— Да. Однозначно.

Я киваю и кладу голову ей на плечо, совсем как в детстве, когда она меня утешала. Дэймон опускается на колени у другого края ее кровати и берет меня за руку.

— Придите к ней, святые Божии,

поспешите навстречу, Ангелы Господни.

Примите эту душу, превознесите её пред лице Всевышнего.

Пока Дэймон читает молитву, я смотрю и слушаю, думая о том, как прекрасен этот момент и, как же мне повезло, что он оказался здесь сегодня вечером. Словно сам Бог послал его мне в подарок, чтобы я не пошла к Кэлвину, который наверняка превратил бы сегодняшний вечер в сущий кошмар.

— Просим Тебя, Отче милосердный: отпусти ей грехи, которые она совершила по слабости человеческой, дабы умершая для мира жила для Тебя. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

— Аминь, — эхом отзываюсь я и снова смотрю на mamie. — Je t’aime. (Je t’aime (франц.) — «Я тебя люблю» – Прим. пер.)

— Айви? — из-за занавески выглядывает Анита и суёт руку в карман медицинского халата. — Несколько лет назад твоя бабушка попросила меня кое-что для тебя записать. Она заставила меня оставить это у себя на случай своей смерти.

— О, Боже, я не могу.

Она протягивает мне лист бумаги, и меня снова душит желание разрыдаться.

— Не буду врать. Я расплакалась, когда просто это писала. Так что, может быть, прочтешь это в свободное время.

— Спасибо, Нита.

— Она попросила меня передать кое-что и священнику, — Анита достает еще одну записку и вручает ее Дэймону. — Я не знаю, как это вяжется с тайной исповеди и всем прочим, но я не собираюсь никому рассказывать о том, что она заставила меня записать.

Дэймон берет у нее бумагу и засовывает в карман рубашки, а я наблюдаю за ним с явным интересом. Я точно знаю, что ее совесть всегда мучила одна единственная вещь, и если там написано именно это, то Аните известно ровно столько же, сколько сейчас откроется отцу Дэймону.

Не встречаясь со мной взглядом, Анита одаривает меня улыбкой, и как только она выходит из комнаты, мною еще больше овладевает тревога.

— Прошу прощения, святой отец, — я вскакиваю на ноги и бегу за ней. Оказавшись за дверью, я хватаю ее за руку. — Анита, подожди.

— Послушай, я обещала ей, что ничего не скажу. И я сдержу это обещание. И ты тоже, Айви. Прошлое есть прошлое.

— Как ты… как после всего, что она тебе рассказала, ты можешь такое говорить? — шепчу я и, оглядев коридор, снова поворачиваюсь к ней. — Как, зная о том, что я сделала, ты можешь…

— Простить тебя?

Я отвожу взгляд, не в состоянии побороть переполняющий меня стыд от того, что наверняка написано в том послании для отца Дэймона.

— Потому что так и должны поступать люди. Прощать.

Слезы жгут мне глаза, я поднимаю взгляд на Аниту и качаю головой.

— Я этого не заслуживаю.

Вернувшись в палату mamie, я сажусь и, подняв ее руку, чувствую под ладонью что-то смятое. Газета. Черно-белая, она окрасила ей кожу. Разгладив бумагу, я вижу заметку, которую много лет назад вырезала моя бабушка и прятала у себя в тумбочке в альбоме для газетных статей. Об убитых в собственном доме женщине и ребенке.

Я потираю лоб, с трудом сдерживая приступ тошноты.

— В чем дело? Что это? — Дэймон выхватывает из моей руки газету, и я не сопротивляюсь.

Нет смысла хранить тайну, когда она во всех подробностях описана на бумажке, что лежит у него в кармане.

Он переводит взгляд на mamie, затем снова на газету, потом на меня, и в его глазах вспыхивает нечто большее, чем просто любопытство.

— Зачем ей это понадобилось?

Игнорируя его вопрос, я делаю над собой усилие и выдерживаю его взгляд.

— Я должна кое в чем признаться, Дэймон.

— Что это?

Я протягиваю руку за газетой и щелкаю пальцами, чтобы он мне её вернул.

— Я все расскажу тебе в машине. Не мог бы ты мне ее отдать?

— Если не возражаешь, я оставлю это у себя.

— Зачем?

— Я тоже должен кое в чем признаться, Айви, — он смотрит на зажатую у него в руках газетную вырезку, и его брови ползут к переносице. — Валери и Изабелла Савио — это мои жена и ребенок.

Мы едем к Айви в угрюмом молчании, ее взгляд устремлен в пассажирское окно. Последние слова ее бабушки притаились у моего сердца, и лежащая в кармане записка практически прожигает у меня в груди дыру.

— Скажи, Дэймон. Если тебе известно, что кто-то совершил убийство, но ты не потрудился никому об этом рассказать, является ли это смертным грехом?

— Если это из-за того, что ты увидела в тот вечер, я могу устроить, чтобы тебя исповедал отец Руис.