— Нам не обязательно идти к Денье. Сегодня она оставляет себе детей, чтобы я могла закончить своё искусство.

— Искусство?

— Просто некоторые… проекты, над которыми я работаю.

— Ты их продаёшь?

— Нет! — От одной этой мысли у нее свело желудок. — Я не делюсь своей работой с другими. Они только для меня. И моей семьи.

— Я видел фреску в детской комнате. Вероятно, на этом можно было бы заработать немного денег.

— Ты очень добр. — Ее щеки загорелись, и Сабель выглянула в окно, но выпрямилась на сиденье.

Полицейские машины, машины скорой помощи и лента заблокировали угол Ван Дайка. Гевин притормозил, и Сабель увидела, как кровь стекает с края тротуара на тротуар. Изувеченная рука торчала из одеяла, изжеванная в клочья мяса.

Ликаны.

— Интересно, что они думают об этом? — Она смотрела в окно, когда они проезжали мимо. — Как ты думаешь, сколько времени пройдёт, прежде чем они поймут, что они не одни? Что они живут среди демонов, суккубов, волков.

— Мы жили рядом с ними на протяжении веков. Я впервые задаюсь этим вопросом.

— Люди — такой слабый вид. — Она посмотрела вперёд. — И всё же иногда мне хочется быть одной из них. По крайней мере, я была бы свободна.

— Свобода зависит от того, что, по мнению человека, порабощает его.

— Как так?

— Они могут рассматривать то, где ты и как живёшь, как рабство по их стандартам. — Его взгляд скользнул к ней и снова к дороге. — И всё же тебя это не беспокоит. Ты можешь рассматривать мой трудовой договор как порабощение.

— И поэтому свобода по-настоящему не существует ни для кого.

— Это понимают те, кто принимает свою ситуацию. — Краем глаза она поймала его пожатие плеч. — Здесь я порабощен, и всё же это самая большая свобода, которую я имел за последние годы.

Этот комментарий вызвал на её лице улыбку.

— Ты просишь меня повысить ставку твоего наказания?

— Нисколько. Я просто говорю, что я принял тот факт, что моя жизнь уже не та, что была несколько месяцев назад. Я доволен.

— Что-то мне подсказывает, что ты не будешь довольствоваться этим долго, Гевин.

— Истинно так. Но пока я с этим смирился.

Глава 7

Люк на чердак остался приоткрытым, и через щель Гевин смог увидеть небольшой художественный уголок. Сабель стояла перед холстом и рисовала. На заднем плане играла тихая музыка. Нина Симон. Он бы оставил её в покое, но лестница, спущенная в коридор, усилила его любопытство, и он, раскрыв люк шире, забрался внутрь.

Стоя к нему спиной, она продолжала работать над картиной на мольберте. Взгляд Гевина скользнул по картинам на стене. Белые лица, если не считать единственной отличительной черты на каждом. На одной из картин показан очень детальный взгляд, вплоть до морщин и гусиных лапок. Мужчина, судя по густым бровям и коренастой фигуре. Остальная часть лица была белой, размытой. На другой картине, кажется, был отражён тот же мужчина. Его верхняя губа имела очень отчетливый изгиб под усами, которые нужно было подстричь, они свисали низко. Опять же, остальная часть лица, за исключением этой небольшой детали, осталась белой, размытой, почти незавершённой. На другом холсте была нечеткая красная надпись, нанесённая на предплечье — слова поблекли, как будто она просто пыталась уловить формы букв.

Во всех случаях казалось был один и тот же человек. Как пазл из кусочков, составляющий одну картину.

— Что ты здесь делаешь?

Гевин обернулся, увидев краску, забрызгавшую её клетчатую рубашку, и волосы. Он дёрнул подбородком.

— Кто он?

— Никто.

— Такие детали удивительны для никого.

— Он… тот, кого я когда-то знала. Ты голоден? Я имею в виду, вы же тоже голодаете? Я заметила, что ты мало что ел с тех пор, как приехал сюда.

— Мы едим в основном ради вкуса и общения. — Гевин снова повернулся к картине. — Эти картины великолепны. Такие мрачные. Почти зловещие ноты. — Он сделал паузу, глаза сосредоточились на изображении, на котором особенно выделялась грубая рука, сжатая в кулак. — Этот человек когда-то причинил тебе боль?

— Он мой отец.

Гевин не удосужился повернуться. Это могло бы заставить её замолчать, а поскольку большинство суккубов не знали своих отцов, он внезапно был заинтригован.

— Он ушёл, когда мне было двенадцать. Ты спросил, причинил ли он мне боль? В тот день, когда он ушёл, он уничтожил меня.

— Значит, ты любила его?

— То, что он был в моей жизни так долго, было проклятием. Нет ничего лучше, чем чувствовать себя особенной. Отличаться от других представителей своего вида, которые никогда не знали своих отцов, не говоря уже о том, чтобы вырасти вместе с ними, — только чтобы обнаружить, что ты совсем не особенная. Было бы лучше, если бы она его осушила.

Гевин повернулся и увидел, как она с улыбкой возится с кистью.