Впрочем, мама заявила, что с нее хватит, и отправила меня в этот колледж. Я не протестовала. Идти мне все равно некуда. Дома у меня больше нет — как и сил сделать все возможное, чтобы он у меня появился. Поэтому на те тридцать дней моим домом стал реабилитационный центр.

Доктор Апостолос была ко мне чрезвычайно добра. Ни разу не осудила, слушала, не перебивая, и только подавала салфетки, когда однажды я проревела всю встречу. И все ей рассказала. Про Томаса, про наши отношения, про Ники. Про Хэдли и то, что у нее послеродовая депрессия. Эту информацию я узнала от Эммы, когда та позвонила мне в самом начале моего пребывания в центре. На эту тему начали ходить слухи, и Эмма хотела, чтобы я была в курсе. Мы с ней по-прежнему дружим, хотя она и расстроилась, что я не рассказала ей про Томаса.

Обо всем этом я рассказала своему психотерапевту. Та ответила, что я никак не могу быть причиной послеродовой депрессии. Более того — чтобы достичь точки принятия решения о самоубийстве, требуется немало времени и достаточно долгое течение болезни. Так что в этом моей вины нет. Не я навлекла эту беду на их дом.

Я и сама это знаю. Слышала миллион раз и изучила про депрессию массу информации. Вот только сама не понимаю, почему не верю в собственную невиновность.

Хотя все равно стараюсь сосредоточиться на любви к себе. «Люби себя, и другие последуют твоему примеру».

Только что закончился урок писательского мастерства, и я спускаюсь по каменным ступеням здания. Они ведут прямо к тротуару, где всегда оживленно — это ведь Нью-Йорк. Большой, шумный и многолюдный. Тут все куда-то спешат и у всех есть дела. Мне нравится. В этом городе мне нравится все.

На моих губах появляется улыбка и почти сразу же исчезает. Воздух внезапно нагревается. Становится жарко. И причина тому может быть только одна: Томас.

Он здесь. Несмотря на толпу людей, я его сразу же замечаю. Томас стоит на углу здания, у перекрестка, где сейчас светофор показывает красный, и наблюдает за мной. Он словно знал, что я появлюсь именно в этот момент.

Возможно, ему рассказала обо мне приходившая вчера Хэдли.

Честно говоря, его появление я ждала. Хотя не знаю, зачем он здесь. Еще я понятия не имею, зачем ко мне приходила Хэдли — возникнув из ниоткуда, словно призрак, и напугав меня до смерти. Пока она без остановки говорила о том ужасном дне, я лишь стояла и смотрела на нее. Хэдли рассказала, как сдалась и приняла решение. И что я к этому не имела никакого отношения. Она произнесла эту фразу не меньше пяти раз, повторив уже сказанное мне доктором Апостолос.

В течение всего нашего разговора я не могла отвести от Хэдли взгляд. Она выглядела такой красивой и… выздоровевшей. Ослепительной. Мне не весело признаваться, что я сравнивала ее какую-то неземную красоту со своей мирской, но ничего не смогла с собой поделать. Когда Хэдли извинилась, что сделала мне больно, я только фыркнула. Она приносила мне извинения, в то время как преступницей была я.

Сделав глубокий вдох и убрав от лица взъерошенные ветром волосы, я поправляю топ и клетчатую юбку.

Не в силах больше выносить это ожидание, я подхожу к Томасу сама. Он всматривается в меня своими голубыми глазами, от которых внутри по-прежнему разгорается огонь, а по коже бегают мурашки. Такое ощущение, будто солнце сейчас светит персонально для меня. Покалывает кожу головы, шеи, спины и заднюю сторону бедер. Везде, по всему телу.

Его глаза по-прежнему красивые, но уставшие. Томас немного похудел и осунулся. Темные густые волосы падают на лоб и касаются плеч. Похоже, он давно не брился. И не спал.

Как будто давно не жил.

Когда я останавливаюсь в нескольких шагах от него, безумие города словно стихает, и воцаряется тишина, которую Томас решается нарушить:

— Как твои дела?

— Хорошо, — запнувшись, отвечаю я.

Фигура Томаса возвышается надо мной; он такой большой, что я не могу его игнорировать. Не могу не обращать внимания на его лицо, широкую грудь и то, что на нем сейчас белая рубашка и синие джинсы.

Я вспоминаю, как увидела его в первый раз — сидящим на скамье. Потом в книжном магазине и в аудитории. Несмотря на то, что Томас всегда был сдержанным, я знала, что внутри он полон гнева и разочарования. Напряженная поза всегда его выдавала. Еще Томаса всегда отличало некоторое высокомерие. Он знал, что лучше всех, и ненавидел это знание. Ненавидел, что его страсть к словам уничтожила страсть к жене.

Но сейчас ничего этого нет. Никакой страсти. Только отчаяние и безысходность.

Открыв было рот, чтобы что-то сказать, Томас словно пересматривает свое решение. Окидывает взглядом мою фиолетовую сумку на плече и прижатый к груди блокнот.

— Я… Ты ходишь на уроки поэзии?

— Я ненавижу поэзию.

— И правда что, — кивает он и потирает затылок.