— Знаешь, что поддерживало во мне жизнь все эти месяцы? — спрашивает Хэдли и отходит на шаг. — Ты и твоя безоговорочная преданность. Твое упрямство возродить то, что практически исчезло. Ты любил меня, Томас, не смотря ни на что, и это придавало мне сил. Я была в состоянии открывать по утрам глаза, даже когда того не хотела. Ты же знаешь, мне не хотелось признавать, что я одна из них. У всех моих родственников была депрессия, пусть и в разных формах. Многие не смогли удержаться на работе. Мои сестры в разводе. Я не хотела стать такой же.

Через пару дней после происшествия мы узнали, что у Хэдли послеродовая депрессия. Классический пример, как нам сказали.

— Нет ничего плохого в том, с чем тебе пришлось столкнуться, Хэдли. Тебе нечего стыдиться.

— Да, я знаю. Знаю, — кивает она, а в глазах блестят слезы. — Но сначала мне нужно постараться простить саму себя. Раньше я не могла прикоснуться к Николасу, потому что не знала, как. Я боялась, а иногда… не чувствовала вообще ничего. Сейчас все иначе. Я чувствую — и так много всего. Люблю его всем сердцем. Знаешь, я никогда не думала, что бывает такая любовь. Поэтому когда хочу взять его на руки сейчас, я тоже не могу. Из-за того, что натворила. Из-за того, что чуть было не случилось.

— Хэдли…

— Нет, ничего не говори, — с усилием сглотнув, говорит Хэдли. — Я не могу так поступить — ни к тобой, ни с ним. Сначала мне нужно разобраться в себе и понять, что со мной будет. Разве я могу просто взять и вернуться после всего произошедшего? Ведь я чуть не убила собственного ребенка.

— Ты не виновата. Всему виной твоя депрессия. Это болезнь. А случившееся — несчастный случай.

— Да. Но я больше не больна, а в голове снова порядок. Настало время поступить правильно, — Хэдли снова сжимает мою руку. — Ты тоже должен поступить правильно. Все эти месяцы ты был рядом ради меня. Но теперь подумай о себе. И о ней. О Лейле.

Моя кровь откликается на звук ее имени неистовым бурлением. Я ощущаю приливную волну боли и с трудом держу собственные эмоции под контролем.

— С ней все нормально, — сквозь зубы произношу я. Отпустив руку Хэдли, я откидываюсь на спинку стула. Прикасаться к ней во время мыслей о Лейле кажется чем-то неправильным. Хотя это такая малость по сравнению со всем, что я натворил.

— На самом деле, нет.

Я резко выпрямляюсь.

— Что с ней?

Помолчав немного, Хэдли отвечает:

— Я хочу, чтобы ты перестал себя наказывать.

Открыв было рот, чтобы ответить, что ничего подобного я не делаю, произношу в итоге совершенно другие слова.

— Я не знаю, что еще делать. Я и так натворил столько всего, чем не могу гордиться. Предал тебя. Нарушил все обещания, которые дал… Но что еще хуже… — говорю я и с усилием сглатываю несколько раз, безуспешно пытаясь сдержать слова и эмоции, которые будто не хотят больше оставаться в тени.

— Она сказала… Лейла сказала, что сожалеет обо всем, что между нами было. Но я не виню ее за это, — проведя рукой по лицу, добавляю я. — Я плохо с ней обращался. Ради ее же блага. И сделал ей больно много раз.

Когда Лейла упала с лестницы, я внезапно понял, что люблю ее. Что всегда ее любил. А она лежала на полу без сознания — и полностью по моей вине.

— Тогда тебе нужно просто взять и все наладить.

— Не могу. Без меня ей будет лучше.

— Говорю же тебе: это не так.

— Что ты имеешь в виду?

— Я виделась с ней.

— Что? Когда? — в этот момент страница блокнота со стихотворением Лейлы даже на расстоянии ощущается чем-то тяжелым и огромным.

— Сегодня, — в ответ на мое недоумение Хэдли поясняет: — Мне не нужно было ко врачу. Я соврала. Когда ты высадил меня из машины, я на поезде поехала в ее колледж. Лейла учится в местном колледже.

— Она… — на мгновение я теряю способность говорить. — Она в Нью-Йорке?

— Да. Я попросила Джека разузнать, и кто-то ему все рассказал. Что Лейла в Нью-Йорке. Посещает летние занятия, чтобы наверстать пропущенное в прошлом семестре.

Она здесь. Где-то среди миллионов горожан живет и эта девушка с фиолетовыми глазами, о которой я боюсь даже мечтать. Но я все равно предаюсь мечтам. Иногда мне снится запах ее кожи и приглушенный смех. Там, под закрытыми веками, я и храню ее образ. В любое другое время суток думать о Лейле я не смею. Просто не могу. После всего, что наговорил ей, у меня нет на это права. Ведь после того, как взял ее на руки после падения и, передав медикам, я ушел, словно трус. Однажды я пообещал ей, что не уйду, не попрощавшись, но в итоге сделал именно это.

— Но когда ты… И как…

— Увидев меня, она была потрясена. Несколько минут словно двигаться не могла. И, казалось, готовилась к чему-то. Будто я брошусь на нее, или случится что-то подобное. Я сделала вид, будто наша встреча случайна, и все ей рассказала.

— Что рассказала?

— Что в произошедшем ее вины нет.