Доминик улыбается мне, в его глазах не видно той души, которую я знала и любила.

– Я в курсе.

– О, это в твоем стиле, Дом. Разумеется! Ты в этом профи. Говори по-английски. Чертов трус! Называй меня шлюхой так, чтобы я тебя понимала. Ведь я для тебя такая? Всего лишь шлюха. Не та, кто беззаветно тебя любила, несмотря на то, как ты обращался со мной в самом начале, обманул, а после бросил плачущей на улице. Я хранила тебе верность, пока у меня не осталось другого выбора, кроме как забыть и жить своей жизнью. Но это неважно, да? Потому что тебя волнует лишь то, что больше трахать меня ты не сможешь.

Доминик опускает взгляд, а Тобиас с Шоном не сводят глаз друг с друга. Когда Шон заговаривает, в его глазах стоят слезы:

– Я не знал, что ты на такое способен. Не ты.

– Я виновен не больше вашего, – слабо защищается Тобиас. Но ему нечем крыть. Он отослал их из Трипл-Фоллс. Целенаправленно сделал это в надежде, что вобьет брешь в наши отношения. Мы с ним – единственные, кому известно: он совершенно не рассчитывал, что между нами будет. Во всяком случае, вначале. И они никогда ему не поверят.

Но он выслал их из города. Выслал, чтобы разбить нам сердца из-за своего гнева, ревности, намерений.

И тогда я понимаю, что Тобиас уже не первый раз признается мне в своем предательстве. Его чувство вины, поступки, в которых он признавался, – все это связано с неизбежным крахом. Меня ни капли это не утешает. Я до сих пор дрожу под взглядом Шона и чувствую необходимость прикрыться. Никогда так сильно еще не стыдилась своей наготы.

– Перестань так на меня смотреть! – кричу я, по щекам текут слезы. – Давай, назови и ты меня шлюхой. Хотя не утруждайся, потому что я и так вижу это в твоих глазах. – Сжимаю кулаки. – Я почти год находилась в полном неведении, где вы и что с вами. – Я задираю голову. – Вы оба чертовы лицемеры. Я играла по твоим правилам, Шон. Никаких оправданий, помнишь? – Смотрю на них обоих. – И тот факт, что ты не можешь следовать своим заповедям, не мешает мне быть женщиной. Скорее вы оба – не мужчины. Это вы твердили мне брать все, что я захочу, если только пожелаю. Видимо, это правило распространяется только на вас!

Шон кусает губу, по его щеке бежит слеза и падает на руку, которой он теперь держит бейсболку, и я умираю при виде его страданий.

– Я ждала. Изводила себя. Оплакивала вас каждую ночь на протяжении долгих месяцев. А вы не возвращались ко мне. И я не знала… – Я смотрю на Тобиаса, который выглядит так, словно вот-вот взорвется, но упрямо смотрит на брата. – Я не знала. Шон, – умоляю его, – ты же меня знаешь.

– Я думал, что знаю, – хрипло отвечает он.

– Ты настолько не доверял мне, что даже не сказал, куда вы уезжаете.

– Таково было условие. – Он сглатывает слезы, смотря на мертвенно-бледного Тобиаса, который обводит взглядом всех нас и снова глотает подступивший ком.

Вот что делает эгоизм, Сесилия. Вот к какому хаосу он приводит.

– Шон, я не знала.

Я делаю к нему шаг, но Тобиас преграждает мне путь, не желая пропускать, и обращается к Шону:

– Она была вашей игрушкой.

Шон наклоняет голову.

– Ты, черт возьми, даже не понимаешь, что несешь. А для тебя она что? Средство для достижения цели? Последняя месть Роману? Мы чувствовали вину, выполняли твои гребаные приказы, а ты вот так с нами обошелся? Да что это вообще такое? Вкус собственной пилюли? Не-а, – говорит он, в его глазах ничего, кроме презрения. – Тебе нужны товарищи по несчастью, не так ли?

Тобиас делает еще шаг, его лицо искажено ревностью и виной.

– Я не злоупотреблял своим положением. Наказанию подвергнется любой, кто облажается. Ты это знаешь, – выдыхает он. – У меня не было намерений…

– Ложь! Ты захотел ее с той минуты, как увидел. Не забывай, брат, я тебя знаю. Ты увидел то же, что увидели мы. Вот только ты знал о наших к ней чувствах, потому что мы тебе рассказывали. – Шон вскидывает руку, указывая Тобиасу держаться подальше. – Ты спросил меня, стоит ли она того, и я ответил, что да, стоит. Если сделаешь ко мне хоть один шаг, я забуду о нашем прошлом и прикончу тебя к чертовой матери.

– Знай свое место, – рычит Тобиас.

– Ты сделал это личной местью и потерял мою верность. – Шон качает головой. – Это твоя вина.

Я ощущаю, как рвутся узы между ними, и вдруг Шон обращается ко мне.

– Сесилия, – шепчет он. Его звенящий голос разрывает мое сердце, он смотрит на меня карими глазами, возвращая в те времена, когда все было гораздо проще. В те времена, когда я могла любить его не таясь, могла просто протянуть руку и коснуться. – Черт подери, ты первый человек, о котором я думал каждое утро, и единственная женщина, о которой я грезил. И если бы ты меня дождалась, я бы подарил тебе все.