Он помнит нас. Он все помнит.

– Pourquoi la vie est-elle si cruelle^[66]? – спрашиваю я его, мой взгляд тускнеет.

– Это французский? – интересуется находящаяся в неведении официантка, тщетно пытающаяся исправить все в моем потерявшем равновесие мире. – Такой красивый язык.

– Сколько я должна? Потому что сомневаюсь, что смогу платить и дальше, – угрюмо спрашиваю я, обращаясь к стоящему напротив мужчине.

– Ничего, дорогая. Я разберусь. Вы даже не поели.

Тобиас сглатывает, в его глазах видна борьба чувств. А я, не сводя с него взора, открываю сумочку и кладу немного налички на заново накрытый стол.

– Я принесу вам сдачу, – говорит официантка и, взяв оставленные деньги, смотрит на нас, на ее лице появляется серьезное выражение, пока мы оба глядим в наше прошлое.

Я качаю головой.

– Оставьте себе.

Она благодарит и оставляет нас смотреть друг на друга. Секунды тянутся, а мы впервые, когда укрывающий нас туман боли наконец рассеивается, видим друг друга без него.

– Наверное, мне не стоило приезжать, но я просто хотела увидеть… – По щеке течет слеза, но я не могу собраться с мыслями и качаю головой. Смотрю на книгу и пальцы, которыми он держит обгоревшие страницы. У меня вырывается самоуничижительный смешок, от слез снова все расплывается, и я признаю правду.

– Je suppose que je serai toujours la fille qui pleure à la lune^[67].

Когда я выхожу из ресторана на пронизывающий ветер, Тобиас все так же стоит у моего столика с книгой в руке.

Я резко просыпаюсь, последний сон лишил меня сил, и конечности, налившиеся свинцом от дремоты, протестуют. Пытаясь прийти в себя, вижу яркую двойную вспышку молнии за застекленными дверями. Должно быть, меня разбудил гром.

Выровняв дыхание, пытаюсь вспомнить сон и с радостью отмечаю, что не могу. Но атмосфера вокруг меня, жар, приливший к щекам, учащенное дыхание ясно дают понять, что сон не был безобидным.

Мои сны нечасто бывают такими. Пытаясь от них освободиться, я каждый раз терплю неудачу.

Тук-тук-тук.

Это не гром.

Вскочив с кровати, осматриваюсь в комнате, но ничего не нахожу.

Сесилия, это не прошлое, ты в настоящем. Открой дверь.

Встревоженная, накидываю халат и достаю из сумки пистолет, пытаясь побороть страх.

Сесилия, это не прошлое.

Чем больше я медлю, тем четче проходит граница между прошлым и настоящим – я в относительной безопасности. Я больше никогда не буду девушкой, которая неспособна дать отпор или попытаться себя спасти. После отъезда из Трипл-Фоллс я никогда не расставалась с пистолетом. Мы с Колином тысячу раз спорили из-за моей коллекции огнестрельного оружия. Я всегда побеждала в этих спорах.

Тук-тук-тук.

Дождь стучит по крыше, смывая выпавший снег, и я, опустив пистолет, спускаюсь по лестнице.

Динь-дон. Динь-дон.

«Доминик, нет!»

Подойдя к входной двери, делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и выглядываю, увидев за завесой дождя горящие фары. Разобрать марку машины не получается.

Вскрикиваю, когда снова раздается стук, и он меня слышит.

– Сесилия, открывай, черт подери.

Я включаю свет на крыльце, чувствуя, как по шее бегут мурашки. Он стучит снова, и, открыв дверь, я вижу промокшего под дождем Тобиаса со стеклянными глазами и каменным выражением лица. Он одет в костюм, в котором я видела его за ужином, на шее висит развязанный галстук, а блестящие темные волосы промокли насквозь.

Он пожирает меня взглядом, остановившись на пеньюаре, который подарил мне много лет назад, а после решительно делает шаг вперед, затем еще, пока я не оказываюсь прижатой к столику в холле. Чтобы не упасть, мне приходится о него опереться.

Тобиас смотрит на пистолет у меня в руке и одним быстрым движением его выбивает. Тот скользит по полу и останавливается направленным в стену дулом.

– Придурок! Предохранитель был снят!

– Ты теперь не вооружена и беспокоишься о предохранителе? – Пошатываясь, он идет ко мне, устрашая поведением. Тобиас пьян и зол.

– Ты ничего мне не сделаешь.

– Неужели?

– Да что случилось?

– Ты случилась. Почему ты не уехала?

– Какая разница? Я тебе ничего не сделаю. Я тебе не мешаю.

– Мне мешает твое присутствие!

Он промок до нитки, вода стекает с его лица. Я вздергиваю подбородок кверху.

– Да пошел ты.

Он испепеляет меня взглядом, а небо за ним освещает молния, где-то вдалеке гремит гром.

– Ты не причинишь мне вреда.