— Женись на девушке Марчезани от моего имени, — снова смотрю на Валентину, потому что не могу оторвать от нее глаз больше чем на несколько секунд. Смотрю на женщину, которая мне действительно нужна. На ту, которая, боюсь, начнет отдаляться от меня после последней смены. На ту, от которой не могу отказаться, хотя всегда знал, что придется это сделать. — Пожалуйста.

Единственный человек, который может понять, в каком безвыходном положении я нахожусь, — это Энцо. Что-то резкое и грузное мелькает в его взгляде, вторя тяжести, что я несу в своей душе.

Он хлопает меня по плечу и медленно качает головой.

— Ты знаешь, я сделаю для тебя что угодно, Маттео, включая это. Но Эмилиано никогда не примет этого. Не имеет значения, какой властью я обладаю, будучи твоим заместителем. Ты — Дон. Он не согласится на меньший титул для своей дочери.

— Но ты сделаешь это, если он одобрит замену?

— Конечно, — мгновенно отвечает он и, вздыхая, устало проводит ладонью по лицу. — Я знал, что однажды мы будем стоять здесь и разговаривать именно об этом. Очень надеялся, что смогу помочь тебе найти выход, когда это произойдет, но так ничего и не придумал. Ты должен жениться на Марине.

Поворачиваюсь к нему лицом, и в груди что-то сжимается.

— Откуда знал?

Энцо бросает на меня совершенно равнодушный взгляд.

— Я полтора года слушал рассказы о твоей pavona, кузен. Каждый гребаный день на протяжении более пятисот дней. Не думаю, что ты осознаешь, как часто говорил о ней. В какой-то момент я буквально упал на колени, сложил руки вместе и вознес настоящую молитву прямо к самому Богу с просьбой вернуть ее тебе, чтобы я мог, наконец, обрести немного покоя. Должно быть, я молился слишком усердно, потому что получил именно то, о чем просил.

Энцо проводит рукой по челюсти, пряча улыбку.

— Я могу трахаться с кем хочу, жениться на ком хочу, но ты? — он намеренно акцентирует внимание на этом слове, словно мне нужно напоминание о том, кто я. — Мы всегда знали, что ты женишься на ком-то по стратегическим соображениям. Я никогда не сомневался в твоей приверженности этому, никогда не думал, что что-то может заставить тебя дрогнуть, даже когда ты говорил о ней так, словно должен выполнить ежедневную норму слов, просто потому, что знал, что никакие другие эмоции и близко не сравнятся с той ненавистью, что движет тобой.

Делает паузу, проведя рукой по волосам.

— А потом вы снова нашли друг друга, и я увидел, как ты смотришь на нее. Тогда я понял, что у нас проблемы. Ты смотришь на нее с ненасытным, неукротимым голодом, как будто один ее вид согревает твою душу, — он тяжело выдыхает. — Ты ведь знаешь, что нельзя смотреть прямо на солнце? Нас этому учили еще в детском саду, но ты, должно быть, тот день прогулял, потому что стоишь и смотришь прямо на эквивалент своего солнца с самой глупой, влюбленной улыбкой на лице, не заботясь о том, что в процессе твои метафорические роговицы обгорают до хруста. Посмотри на себя, ты, блядь, делаешь это прямо сейчас, — он преувеличенно размахивает руками перед моим лицом. — Ты не можешь отвести взгляд. Это было бы мило, если бы ты пялился на правильную женщину, — на его лице появляется противоречивое выражение. Он мгновение колеблется, затем добавляет: — Я никогда не видел, чтобы ты так смотрел на кого-то, в романтическом плане или в каком-либо еще, в основном потому, что думал, что если Рокко и преуспел в чем-то в своей жалкой жизни, так это в том, чтобы убить эту часть тебя.

Он продолжает.

— Поэтому, когда ты спрашиваешь, откуда мне знать, что этот разговор неизбежен, я отвечаю: потому что это никогда не было просто развлечением, как бы ты ни уверял меня в обратном. Как ты думаешь, почему я с самого начала был против этого? Я сидел в первом ряду и наблюдал, как ты погружаешься все глубже и глубже, зная, что ваш совместный путь будет коротким, а финал неизбежным и болезненным. Я предупреждал и Валентину. Говорил, что для нее это кончится плохо, но она так же, как и ты, упрямо игнорировала реальность, даже зная, что ее семья станет еще одним препятствием. И вот теперь мы здесь. Ты просишь меня об одолжении, которое, заведомо невозможно выполнить, а я вынужден произносить самое длинное в мире «я же тебе говорил».

В стремлении оправдать Валентину во мне вспыхивает ярость, застигнув врасплох.

В одну секунду мы стоим лицом друг к другу, а в следующую я хватаю его за воротник и впечатываю в ближайшую стену.

— Ты предупреждал ее держаться от меня подальше? — рычу я.

Энцо пристально смотрит на меня.