— Скажи, ты хоть подмывалась между нами, или бывало, что я входил в тебя сразу после него? — шиплю с ненавистью.

Я ожидаю пощечины.

Но ее нет.

Вместо этого она умоляющее смотрит на меня, все еще держась за руку, сжимающую ее горло.

— Это неправда...

Я рычу, снова ударяя кулаком по стене. Валентина вздрагивает.

— Так ты хочешь играть? — шиплю, пошатываясь. — После всего, через что мы прошли? Ты и правда хочешь сделать вид, что я не слышал того, что только что услышал? Что не видел того, что видел вчера?

— Я… — она качает головой. Открывает рот, но слова не выходят.

— Ладно, — горько смеюсь. — Ладно. Раз ты слишком труслива, чтобы назвать его имя, я сделаю это сам. Тьяго да Силва.

Ее глаза расширяются так, что в другой ситуации это было бы даже смешно. Но сейчас, когда внутри меня пустыня, выжженная болью и отчаянием, я не способен смеяться.

Где-то на фоне снова звонит телефон.

— Больше не отрицаешь, да? — мой голос сиплый, горло пересохло так, что даже не могу фыркнуть. — Думаю, он приказал тебе сблизиться со мной. Соблазнить, выудить всю информацию, узнать мои слабости, чтобы потом обернуть это все против меня.

Пошатываюсь, и Валентина тут же кладет руки мне на живот, пытаясь удержать на ногах. Я отталкиваю ее.

— План гениальный, ничего не скажешь. Теперь, когда у меня было двенадцать часов, чтобы все обдумать, я могу это признать.

Вчера вечером Энцо против моей воли вытащил меня из бального зала, к большому изумлению женщин Телье. Неважно, как яростно угрожал его застрелить, он не позволил мне пойти за Валентиной и устроить сцену.

Не в том зале, не перед той аудиторией.

Он был прав, но я все равно избил его. Энцо принял это молча, затем достал бутылку бурбона и наливал мне стакан за стаканом, пока она не опустела.

Удивительно, но алкоголь ни капли не замутил разум и не спутал мысли. Я до сих пор вижу каждую секунду того, как она обнимала его. Каждую долю мгновения, когда говорила, что любит его.

Алкоголь не приглушает боль в груди.

Не уверен, что он вообще хоть на что-то влияет, кроме того, что мне все сильнее хочется признаться: ее предательство — самое болезненное, что я когда-либо переживал.

Боль пронзает горло, словно от пореза старой бритвой, и распространяется вниз по груди.

— Расскажи, в чем именно заключалось твое задание? Ты должна была просто трахаться со мной, или разбить мне сердце всегда было частью плана? — Я отпускаю ее шею и прижимаю к стене. — Или ты решила заработать немного дополнительных баллов, когда поняла, как легко я попался в твою ловушку? — Вытаскиваю из кармана стеклянную флягу, отпиваю, вытираю рот тыльной стороной ладони и развожу руки в стороны. — Потому что я и правда попался, так? Закрыл глаза на все тревожные сигналы. Позволил тебе завести меня в ловушку, как ягненка на бойню. Ничего не сделал, чтобы защититься. Даже тогда, когда ты предупреждала. — Это воспоминание вызывает смех. Точнее, уродливый звук, похожий на сорванный, кашляющий всхлип. Я падаю на нее, прижавшись губами к уху, и сиплю: — Вы с ним смеялись над этим, когда были вместе?

— Хватит, — снова просит она, пытаясь выхватить флягу. В ее глазах тревога.

Из меня вырывается звериный рык. Я отталкиваю ее руку и делаю еще глоток.

— Я не понимаю, как он может выносить мысль о том, что ты со мной. — Еще один глоток. Горло горит, как и грудь. — Прикасаешься ко мне. Целуешь. Доверяешь. Спишь со мной. Близка во всех возможных смыслах, даже если делаешь это ради него. — Еще глоток. На секунду боль затихает. Нежно провожу большим пальцем по ее губам. — Разве его не сводит с ума то, что ему приходится делить тебя? Ведь меня бы свело. — Я резко разворачиваюсь и со всей силы бросаю флягу в стену. Она разбивается, повсюду разливается жидкость. — Меня это, черт побери, и сводит.

Валентина в шоке прикрывает рот.

— Я думаю об этом со вчерашнего вечера. Ты его, а он осознанно делит тебя со мной, — тру глаза, чтобы унять жжение. — Я бы не смог, — шепчу. Затем вцепляюсь пальцами в свои волосы, больно дергаю, и хрипло повторяю: — Я бы никогда не смог.

Густая тоска звучит в моем голосе, душит каждое слово, которое с трудом срывается с моих губ.

В груди становится тесно. Сдавленное ощущение поднимается вверх, затрудняя дыхание. Я наваливаюсь на нее, упираясь лбом в предплечье, запирая Валентину под собой.

— Было ли хоть что-то по-настоящему? — требую хриплым шепотом. Глаза горят. — Я был тем, кто обнимал тебя по ночам. Тем, кто изучал каждый дюйм твоего тела. Тем, кто вытирал чертовы слезы с твоих щек. Так скажи, все это было ложью? Все эти особенные моменты? Все воспоминания? — Мой голос ломается. — Не это я имел в виду, когда спрашивал, разрушишь ли ты мою жизнь.