— Я не знаю, чего именно от тебя хочу. Хотела показать тебе место, потому что… не знаю почему. Ты бы поняла, что я говорю правду, если бы оказалась здесь, но это смешно. Это место — всего лишь пустой участок земли.

— Была уверена, что я тебе не поверю?

— Ты бы не поверила в то, что я сказала «нет».

Она прислонилась спиной к машине рядом со мной, скрестила руки на груди, сумка от «Гермес»просто повисла на них.

— Я верю тебе. Более того, чувствую злость и твою боль. У меня есть план, как выдвинуть обвинения…

— Нет!

— Что значит «нет»? Я могу выступить в твою защиту.

— Боже, ты такая же, как Эллиот. Подумай об этом. Чарли Чилтон — старший ребенок. У него больше денег, чем у правительства, то же относится и к его власти. Думаешь, его отправят в Соледад? (прим. перев.: имеется в виду исправительная колония в городе Соледад, штат Калифорния). Нет. Они признают вину с целью смягчить приговор и остаться в психлечебнице и выиграют.

— Это можно сделать лишь, если признание предложит обвинительная сторона. Если мы не сделаем этого, его будут судить.

— И?

— И мы прижмем его.

— Какая же ты оптимистка, — пробурчала я.

Марджи покачала головой и уставилась на огражденную забором площадь за учреждением.

— Ты рассказала доктору?

— Да, — я даже не колебалась с ответом.

— Он должен доложить об этом.

— Есть какая-нибудь привилегия?

— Не в случае нарушения закона. — Сестра оттолкнулась от машины и посмотрела на меня. — Я не могу пустить ситуацию на самотек. Она выгрызает меня. С тех пор, как ты мне рассказала, все, о чем я могу думать, это как тебе помочь. Один из клиентов достает меня письмами о том, что не может получить доступ к счету в Брунее из-за судебной повестки, а мне плевать. Все, что имеет значение для меня сейчас — это ты.

— Ладно, подожди…

— Может, у нас и разное понимание о правильном…

— Нет, нет, нет. Остановись, — я подняла руки, и она закрыла рот. — Только я могу сделать все правильно для себя.

— Ты не изолирована.

— Нет, изолирована. Мы все изолированы. Нам самим приходится разгребать собственное дерьмо. Нельзя перекладывать его на других.

— Тогда ладно. Ты изолированный остров в архипелаге. А я остров прямо рядом с тобой, и я здесь для тебя. Я буду настаивать, чтобы ты прошла через все доступное для тебя законное дерьмо.

Я покачала головой.

— Мне нужна была эта встреча с тобой для того, чтобы ты уговорила меня на это. Не вышло, знаешь? По-прежнему считаю, что это бессмысленно.

— Я — твоя связь с реальностью. Не держись за это вечно.

— Я подумаю об этом, ладно?

Сестра кивнула и прижала меня к себе, как это делала мама. Если бы она не уговорила меня в тот день, то сделала бы это вскоре после. Вот только на тот момент Эллиоту это уже удалось. 

Фиона

— Нам нельзя возвращаться к этому, — сказал Эллиот, откинувшись в своем кресле.

Его офис в Алондре воплощал собой полную противоположность кабинету в Вестонвуде. Здесь у него имелся пластиковый офисный стул с серой, потертой на спинке обивкой, письменный стол с таким количеством папок, что хватило бы остановить цунами, и белые горизонтальные жалюзи с черным налетом пыли. Окно выходило на стоянку.

— Возвращаться? — переспросила я со своего места напротив него. — Я не хочу этого. Я хочу двигаться вперед. У меня больше никого нет. И я тебе доверяю.

Эллиот перестал вращать ручку в пальцах в миллиметрах над поверхностью стола, а затем крутанул ее на девяносто градусов.

— Я не могу снова усесться по эту сторону стола ради кого-то другого. Мне придется слушать и быть объективным, а я больше не в состоянии сделать это. — Он снова принялся возиться с ручкой.

— Я очень стараюсь сдерживаться, — сказала я осипшим голосом.

— Как и я, — доктор качнулся назад в кресле, перевернул ручку, затем щелкнул ею и бросил в чашку. — Я хочу это услышать. Хочу, чтобы ты рассказала мне. Но со мной больше не безопасно. Хотел сказал тебе это откровенно и заранее. У меня не выйдет наблюдать за тобой со стороны.

— Я попросту снова переживу тот день и либо ничего не почувствую, либо захочу что-нибудь сломать. И, честно говоря, предпочту второе. Так что, безопасно или нет — разницы никакой.

На его лице появилось столько нежности, столько сострадания и настоящего чувства, что мне захотелось прильнуть к его теплу. Эллиот посмотрел на часы:

— Давай прогуляемся.