— Ради денег, конечно. Зачем же еще? В любом случае это нас устраивает, — пренебрежительно отвечает он, отмахиваясь от меня. — Она согласилась взять вас с собой днем. Таким образом, вы будете в безопасности. Она сможет доставить вас туда и обратно до наступления ночи. С вами ничего не случится, и у нас будут необходимые исследования. — Он видит, что я колеблюсь, и наклоняется вперед, умоляя: — Для нашего народа это будет означать прогресс и понимание там, где есть сомнение. А для вас, мисс Леджер, это будет означать открытый контракт и бесконечное финансирование для исследований, каких только пожелает ваше сердечко.

Я смотрю на него, потрясенная. Он говорит мне, что если я сделаю это, то смогу исследовать все, что угодно?

Да. Я прочитала это в его глазах. Это хороший стимул, отличный, и в глубине души я знаю, что это единственный способ добиться успеха. Иначе меня никогда не заметят, оставят чахнуть и умирать в лаборатории, выполняя чужие работы.

Я действительно думаю об этом?

Не может быть, это безумие. Я даже не люблю выходить на улицу!

— Почему я? — спрашиваю я вместо того, чтобы прямо отказать им в их просьбе.

— Мы видим ваш потенциал, мисс Леджер, и это ваш шанс показать нам, мне, почему я должен доверять вашей преданности делу. К тому же вы станете первым ученым за стеной, первым ученым, исследующим природу монстров. Подумайте об этом…

Он прав.

Но я не могу этого сделать, правда не могу. Я не только не люблю находиться рядом с другими людьми, но и не представляю, что делать в городе, кишащем монстрами. Кем бы ни была женщина, которую они наняли, она явно сумасшедшая, раз постоянно туда возвращается.

Но финансирование… исследования. Я могла бы спасти стольких людей.

— Хорошо Я пойду.

Слова срываются раньше, чем я успеваю обдумать их последствия.

Я отправляюсь за стену.

Я совсем потеряла рассудок.

ТАЛИЯ

Следующие несколько дней проходят в вихре подготовки. Так забавно наблюдать за лицами моих коллег, когда они узнают, что меня выбрали для полевой работы. Они, конечно, не знают, какой именно, но это и не важно. Я держу подбородок выше, подписывая контракты и слушая объяснения о том, что и где мне нужно. Мне дают карту, и я заставляю себя выйти на улицу, взять сумку и наполнить ее вещами, которые, по моему мнению, мне понадобятся, включая новую обувь и повседневную одежду.

Когда все разложено по кровати и готово к упаковке, я впадаю в панику. Что я делаю? Я не могу этого сделать, но у меня нет выбора. Я подписала контракт. Не могу отказаться, не сейчас.

Рано утром следующего дня меня забирают из здания на бронированной армейской машине и сопровождают к мосту, ведущему из Атеса в трущобы. Неся свою тяжелую сумку, я нервно сглатываю, когда рысью иду по мосту. Как только я перехожу его, мир полностью меняется.

Улицы становятся грязными. Нигде нет четкой дороги, повсюду валяется мусор. Нет ни улиц, ни указателей, только лачуги и хибары, построенные друг на друге, между которыми проложены пешеходные дорожки. Я спешу мимо борделя, из окна которого высунулась женщина и что-то курит.

Я отшатываюсь назад с легким вскриком, когда по моим сапогам пробегает крыса. Я смущенно опускаю голову, натягиваю капюшон, вспоминая, что они говорили о том, чтобы вести себя как можно тише. Я следую их указаниям. Один или два раза я заблудилась, сморщив нос от вони и людей, спящих на улице. Дети слишком худые, грязные и напуганные, а пожилые люди усталые, изможденные и подавленные.

В конце концов, я отдаю несколько пайков, но заставляю себя идти дальше, чтобы оставить немного для себя, когда, наконец, поворачиваю за угол и добираюсь до места, где должна встретиться с моим проводником. Когда я вижу ее, я останавливаюсь в шоке. На мгновение она сливается с толпой, но когда я наконец-то ее различаю, то не понимаю, как она вообще могла это сделать.

Девушка не похожа ни на кого, кого я когда-либо видела.

В первую очередь меня привлекают ее волосы. Они ярко-рыжие, как пролитая кровь, с вкраплениями более светлых рыжих прядей.

Ее глаза заставляют меня затаить дыхание. Они блестящего изумрудно-зеленого цвета, как драгоценности, принадлежавшие когда-то моей матери, и настолько потрясающие, что на мгновение шокируют меня, прежде чем я рассматриваю остальные части ее лица. Все черты лица девушки с жесткими гранями, над розовыми губами — небольшой шрам. В этой женщине нет ничего мягкого. Она выжившая. Она также сильна. На ее руках и ногах видны четко очерченные мышцы, в то время как мои — мягкие. Ее подтянутая талия говорит о том, что она местная и, вероятно, привыкла бороться за еду. Там, где я сверкаю чистотой и идеальной ухоженностью, она перепачкана грязью и пылью, словно никогда не сможет от них избавиться. Ее одежда рваная и поношенная, но она красивее любой женщины в Атесе. Она — естественная красота, за которую платят и к которой стремятся, и вот она, ютится в грязном переулке.

Решительный наклон ее подбородка говорит о том, что с этой женщиной не стоит шутить, как и жесткий блеск ее глаз, когда она наблюдает за моим приближением.