Когда кто-то помогает мне дойти до туалета, я послушно плетусь, почти как марионетка. Я словно оказалась запертой в своей собственной голове – знаю, что это неправильно, ужасно, но у меня нет ни сил, ни воли что-либо с этим сделать. Как только я начинаю думать о том, чтобы воспротивиться, потребовать объяснить, куда меня ведут, то снова погружаюсь во тьму. Полностью отключаюсь.

С моих губ срывается стон, я чувствую, как по щекам текут слезы, хотя даже и не думала, что вообще плачу.

Я запуталась в мыслях.

Вдали от мужчин, которых люблю.

И просто… потеряна.

* * *

Некоторое время спустя я снова просыпаюсь.

На этот раз чувствую себя более бодрой. Правда, голова болит, и требуется некоторое время, чтобы все осмыслить. Сначала я все еще ощущаю головокружение, мысли в голове плывут, словно в тумане. Пытаются зацепиться за что-то конкретное, но это все равно что стараться ухватиться за что-то скользкое и эфемерное.

Однако затем, когда я вспоминаю о всепоглощающем страхе, мой пульс учащается.

Воспоминания снова напирают на меня, и я тихо ахаю, а глаза широко раскрываются, взгляд мечется по сторонам. Я в неприметной комнате, но, по крайней мере, одна. Я лежу на боку на кровати и когда пытаюсь пошевелиться, чтобы встать, то понимаю, что мои запястья и лодыжки крепко связаны, из-за чего маневрировать неудобно.

Вокруг моих ног что-то обвито, из-за чего я чувствую скованность и клаустрофобию и когда смотрю на себя вниз, то понимаю, что на мне больше нет той потной и грязной одежды, в которой я бегала по улицам Мексики.

Вместо этого на мне длинное белое платье, плотная ткань юбки обвивается вокруг ног.

О, господи. Это свадебное платье.

Сердце подпрыгивает в груди – сначала бьется медленно, а затем переходит в бешеный галоп. Я пытаюсь сесть.

Дверь открывается, и мое измученное сердце снова подскакивает, адреналин разливается по венам, словно поток ледяной воды. Входит Трой, за ним несколько мужчин в темных костюмах. Когда они оказываются в комнате, я на секунду заглядываю за дверь – этого достаточно, чтобы понять, что мы находимся в каком-то доме, но я его не узнаю.

Трой шагает ко мне в сопровождении мужчин: скорее всего, телохранителей или наемников. Он останавливается у края кровати и смотрит на меня сверху вниз, ухмыляется, пока его взгляд блуждает по моему связанному телу. С такого близкого расстояния и с более ясной головой я вижу, что он придерживает левую руку, будто это причиняет ему боль. Должно быть, это из-за пули, которую Виктор умудрился засадить ему в грудь.

В памяти всплывает смутное воспоминание. Я почти уверена, что пока была в полубессознательном состоянии, Трой сказал мне что-то.

«Что ж, твой ручной зверек должен был лучше целиться, если ты хотела, чтобы он меня убил».

Черт. У нас не было времени проверить пульс Троя в церкви, а парни так сосредоточились на том, чтобы вытащить меня, что Вик даже не потрудился выстрелить в него еще раз. Но, хотя одна пуля явно нанесла ему какой-то урон, для того, чтоб убить его, этого оказалось недостаточно.

Как будто почувствовав, что я смотрю на него, Трой немного расслабляет левую руку, словно не хочет признавать, что Вик вообще смог причинить ему боль. Он наклоняет голову, его похотливый взгляд снова пробегает вверх и вниз по моему телу, прежде чем остановиться на моем лице.

– Я рад, что ты наконец проснулась, – растягивает он слова. – Волновался, что ты проспишь весь наш важный день. Такое нельзя допустить. Я хочу, чтобы ты не спала каждое мгновение. В конце концов, женятся лишь раз.

– Пошел ты,– выплевываю я, снова пытаясь сесть, так как веревки натирают мне запястья и лодыжки.– Сукин ты сын! Я никогда не выйду за тебя замуж. Я лучше…

Он обрывает меня, наотмашь ударяя по лицу. Сильно. Моя голова откидывается в сторону, тело дергается на кровати, поскольку я не могу опереться на руки. Щеку пронзает ядовитая боль, зрение на секунду застилает темнота, а потом перед глазами пляшут звезды.

Удар такой силы, что из меня чуть не вышибает дух. Я с трудом открываю рот, пытаясь сделать вдох. Но, по крайней мере, ему тоже больно. Трой морщится, когда удар наносит ему самому урон, и прижимает руку ближе к телу.

– В первый раз я допустил ошибку, – говорит он, и теперь его голос звучит резче, с нотками злости. – Был слишком снисходителен к тебе. Твоя бабка обещала мне, что тебя можно контролировать, и я поверил ей на слово. Я думал, ты образумишься… поэтому не стал тебя серьезно ломать. Но больше я этой ошибки не повторю. Не собираюсь терпеть всякую чушь от тебя. Понимаешь меня?

В груди что-то сжимается от того, как он это произносит. В его глазах светится неподдельная злоба, что заставляет меня подумать о мальчишках, которые отрывают крылья бабочкам просто потому, что могут. Голос Троя звучит сердито – он явно зол, – но в то же время какая-то часть него, кажется, почти ликует, словно ему не терпится сломить меня, как он только что пообещал.