После всего пережитого вполне логично, что она нервничает из-за разлуки с нами, из-за всех тех ужасных воспоминаний, хранящихся в ее памяти. Но я не хочу, чтобы она снова погрузилась в этот кошмар. Не хочу, чтобы она потерялась в этом мрачном, темном, пугающем месте.

Я не Рэнсом, который умеет находить нужные слова, чтобы успокоить других. Он умеет строить мосты между людьми, а я никогда до конца не понимал, как это у него получается. И я даже не Мэлис, с его внутренней силой, которая помогает ему справляться с трудностями и каким-то чудом поддерживать других.

У меня же есть лишь воспоминания о том, как братья помогали мне справляться, когда я в этом нуждался. Как им всегда удавалось играть роль якорей, когда я начинал уходить в себя, подавляемый своими демонами и травмой, нанесенной мне когда-то отцом.

Они всегда напоминают мне о том, что есть люди, которым не все равно. Что есть жизнь и за пределами моей головы. Что они рядом со мной.

Вот что я могу попытаться сделать для Уиллоу.

Я подкатываю стул к ее кровати и беру тарелку с едой с ее колен. Она удивленно смотрит на меня, и я, протыкая вилкой несколько овощей на тарелке, предлагаю их ей.

– Ты не обязан меня кормить, – бормочет она, высовывая розовый язычок, чтобы облизать губы. – Со мной все нормально. Я могу…

– Я хочу, – говорю я ей. – Пожалуйста? Позволь мне помочь тебе.

Она открывает рот, а затем закрывает его, и когда встречается со мной взглядом, я вижу, что предложение задело ее за живое. Тронуло.

– Хорошо, – шепчет она и позволяет мне скормить ей несколько кусочков.

Уиллоу ест молча, аккуратно пережевывает и проглатывает каждый кусочек, который я ей даю. Этот процесс такой… тихий, почти интимный. И впервые с тех пор, как ее забрали у нас в Мексике, я чувствую, как внутри меня разливается тепло. Оно словно вытесняет тот холод и пустоту, которые так долго сидели в груди. Мне нравится заботиться о ней вот так, просто быть рядом, давать ей то, что нужно, и чувствовать, как что-то внутри меня потихоньку оживает.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке? – спрашивает Уиллоу через некоторое время. – Я имею в виду, рану от пули. Ты тогда рухнул на землю, и я подумала…

Она качает головой, явно не желая заканчивать это предложение.

– Все хорошо. Важные органы не задеты, так что было просто немного больно и слегка кроваво. Бывало и похуже.

– Вы, ребята, всегда так говорите, – бормочет она.

Я пожимаю плечами.

– Это правда. Как бы печально ни звучало. Но я серьезно в порядке. Клянусь. Самым худшим было накладывать швы в движущейся машине.

Она строит гримасу, выдыхая так, что это почти похоже на смех.

– Поверить не могу, что ты согласился на это.

– У меня были более важные вещи на уме. Нам нужно было поторопиться, чтобы добраться до тебя.

Я не хочу, чтобы она чувствовала себя виноватой, но это правда. Самым важным в тот момент было добраться до Уиллоу, и мне было все равно, насколько неровными будут швы или насколько антисанитарным было заднее сиденье машины. Это немного меня беспокоит теперь, когда она вернулась к нам, и я могу сосредоточиться на чем угодно, кроме ее поисков, – но справиться с этим можно. Старая версия меня, вероятно, никогда бы не справилась с подобным, но у новой версии другие приоритеты.

Становиться новой версией себя – позволять этой прекрасной женщине, стоящей передо мной, проникать мне под кожу и изменять меня, – было страшно и больно. Но таким, какой я есть сейчас, мне нравится быть гораздо больше.

– Могу я… можно посмотреть?

Уиллоу, похоже, нервничает, словно ожидает, что я скажу «нет», но я никогда не мог ни в чем ей отказать. Поэтому я снимаю рубашку, показывая ей перевязанную рану на боку. На ее лице отражается страдание, она проводит кончиками пальцев по краям раны. От ее прикосновения по коже пробегают мурашки, и я напрягаюсь. Тело реагирует на нее так, как всегда: в полную силу, мгновенно.

Она снова прикасается ко мне после такого долгого перерыва, и это ошеломляет. Я привык к ее прикосновениям, мне стало комфортнее их ощущать, однако это по-прежнему немного перегружает меня изнутри.

Не знаю, то ли это из-за моей любви к ней, то ли потому, что я все еще не привык к таким простым, случайным прикосновениям, но кажется, будто каждый нерв в моем теле сейчас обостренно чувствует ее. Каждое ее движение, каждый легкий контакт – будто ток, который пробегает через меня, заставляя все внутри настраиваться только на нее.

Я смотрю на нее, впитываю каждую деталь. Под глазами – темные тени, лицо кажется уставшим, похудевшим, совсем не таким, каким я его помню. Волосы, покрашенные в темный цвет, уже начинают выдавать себя – у корней пробивается светлый оттенок, едва заметный, но он есть. На коже – синяки, а на плече, где воротник рубашки слегка сползает, видна свежая ссадина. Рана выглядит так, будто ее нанесли совсем недавно, может, пару дней назад, а может, даже вчера вечером.

– Ты ранена, – бормочу я, кивая на ссадину.

Уиллоу смотрит и морщится, с трудом сглатывая. Я не спрашиваю, как она ее получила. И так вполне хорошо понимаю.