Кьяра любила кататься на лодке с Торе летом, и мы часто проводили долгие дни, исследуя вырубленные в скале гроты возле Неаполя и на Капри. Я перебирал поблекшие воспоминания в поисках одного из них неподалеку от нашего места и рассмеялся как сумасшедший от восторга, когда темная выемка пещеры показалась из скал впереди нас.

— Держись, lottatrice mia, — крикнул я, еще быстрее разгоняя мотор, чтобы между нами и вражеской лодкой было как можно больше пространства. (пер. с итал. «мой боец»)

Перед самым гротом был изгиб скалы. У нас будет от шести до десяти секунд невидимости, прежде чем они обогнут угол позади нас.

Как раз достаточно времени, чтобы проскользнуть в расщелину скалы.

— Данте, — позвала Елена, в ее голосе наконец появилась паника, когда мы нацелились на скалу.

С этого угла пещера была видна. Это была лишь тень, тайна, спрятанная между двумя выпуклыми камнями.

— Данте!

Я не ответил, потому что это был сложный маневр. В одну секунду мы мчались к бухте, а в следующую я полностью отключил двигатель, выкрутив руль настолько, что нос уткнулся прямо в тонкую щель.

Елена закричала.

Через две секунды мы оказались между горами, лишь на несколько дюймов с каждой стороны.

Внезапно стало тихо, внешний мир был приглушен белыми каменными стенами и глубокими, сапфировыми водами.

— Dio mio (пер. с итал. «Боже мой»), — вздохнула Елена сзади меня, когда я пригнулся под низким сталагмитом. (прим. сталагми́ты — натёчные минеральные образования, растущие в виде конусов, столбов со дна пещер и др.)

Когда я повернулся, она сидела у заднего ряда сидений, пистолет был свободно зажат в одной руке, ее голова была поднята вверх, смотря вверх, так как грот наконец-то открылся в широкую, низкую пещеру.

— Как ты узнал, что это есть здесь? — спросила она в благоговении.

Я двинулся к носу, чтобы отпустить якорь, цепи звенели в руках, когда тяжелый металл упал в глубину, зацепился за скалистый грунт и удержался.

— Вдоль всего побережья есть гроты, — предложил я, возвращаясь на корму и оглядывая ее. — Мы исследовали их с Кьярой и Торе, когда были маленькими.

Ее глаза были широко раскрыты, зрачки налились адреналином. Если раньше мне не было очевидно, то теперь стало ясно, что мою женщину возбуждает опасность.

Мы долго смотрели друг на друга, напряжение между нами потрескивало и вспыхивало, как пылающий хворост.

Мы двинулись одновременно.

Она вскочила на ноги, когда я наклонился и прижал ее к своей груди. Ее свадебное платье намокло и прилипло к телу, соски под холодным шелком были твердыми, как галька. Ее губы тоже были холодными, но язык был горячим на фоне моего, рот был шелковистым, когда я безжалостно овладевал им. Я нуждался в ее вкусе, чтобы охладить ярость, клокочущую в горле и грозящую захлестнуть меня. Ощущение ее тела произвело странную алхимию на ярость и трансформировало ее в желание, которое бушевало во мне до тех пор, пока все, что я знал, была она.

Я зарычал, когда ее руки потянули мою рубашку к брюкам, ногти прошлись по моему прессу, затем по паху, когда она взяла мой твердый член в свою ладонь. Зажатая между поясом и животом, она могла только сжимать, едва двигаясь, пульсируя в такт биению моего сердца.

Это сводило меня с ума.

Я облизывал ее губы, посасывая и покусывая их, пока они не распухли, созрев от моих синяков-поцелуев. Когда я закончил с этим ртом, я перешел к ее шее, вниз к обнаженной груди в этом сдержанном, но сексуальном, черт возьми, платье. Когда я дошел до ткани прямого выреза декольте, я опустил его вниз по ее рукам, зажав их по бокам и обнажив ее тугую грудь для пристального взгляда.

Она позволила мне заключить ее в клетку свадебного платья, ресницы трепетали, когда она пыталась держать глаза открытыми и смотреть на меня, пока я ласкал ее соски зубами и языком.

Мы не разговаривали, хотя мне нравилось рассказывать ей, как я буду ее трахать, как она отвечает мне. В пещере было почти темно, ее освещал жуткий свет, который пробивался сквозь бездонную голубую воду и заливал всю пещеру неоновым сиянием. Это располагало к тишине, к тихому, срочному завоеванию тел друг друга, которое подчеркивалось только нашим тяжелым дыханием и легким плеском воды о качающуюся лодку.

Ее грудь нагрелась от моих ласк, кожа покраснела даже в голубом свете благодаря моим зубам и скрежету пятичасовой тени. Я взял в руки обе выпуклости и попеременно ласкал их, угощаясь каждой, как на пиру.

— Dio mio, Dante, — наконец тихо задышала она. — Думаю, я могу кончить только от этого. (пер. с итал. «Боже мой, Данте»)

— Хорошо, — прорычал я на ее трепещущую плоть. — Вот как мужчина любит женщину своим телом, Лена. Он не торопится раскрывать ее по кусочку, пока она полностью не распутается в его объятиях.