— Ксан, что происходит? — спросила я, отталкиваясь от руки, которая везла меня у основания позвоночника, пока мы шли к лифту. — Что ты сделал с Эшкрофтом? Что ты знаешь о том, что Ноэль наблюдает за мной? Клянусь, я буду кричать, если ты не перестанешь быть загадочным куском дерьма.

Его глаза потемнели, когда он потащил меня в лифт и крепко прижал к себе, так что он мог обхватить обеими руками мои бедра в сокрушающем объятии.

— Поговори со мной так ещё раз, Topolina, и я напомню тебе прямо здесь, в этом лифте, где любой из твоих соседей сможет увидеть, что именно происходит, когда ты проявляешь ко мне неуважение.

Я вздрогнула от похоти, хотя гнев все еще струился сквозь меня.

— Тогда уважай меня настолько, чтобы рассказать мне правду обо всем, что произошло. У меня такое чувство, будто я не понимаю событий своей жизни, хотя проживаю ее.

Его суровое выражение лица не смягчилось, но выразительные глаза засияли гордостью и нежностью.

— Всегда такая храбрая, маленькая мышка, противостоящая существам более могущественным, чем ты, в джунглях. Такая смелая и красивая. — Он наклонился, чтобы прикоснуться к моим губам мягким, почти трепещущим поцелуем, а затем отстранился, чтобы я могла видеть его глаза, и продолжил. — Я хотел рассказать тебе все о Юрском побережье, но ты убежала от меня, поскольку, похоже, ты склонна так делать. Если ты покажешь мне свой дом и пообещаешь больше не сбегать, я обещаю сказать тебе правду.

— Всю правду? — Я подозрительно нажал.

Его губы микроскопически дернулись в сторону, маленький жест выдавал его веселье.

— Полная правда и ничего кроме, моя красавица.

— Идёт, — Я решительно отступила от его объятий и протянула руку для пожатия.

Еще одно движение губ, на этот раз почти полная улыбка. Он сжал свою большую, изношенную руку в моей и провел большим пальцем по нежной коже моего запястья. Когда я подошла к нему, на осторожное расстояние между нами, чтобы я могла сосредоточить свои мысли, он не пытался нарушить его, и я ценила его сдержанность больше, чем могла сказать.

Мне было странно знать, что Александр увидит мой дом. Это было мое счастливое место, собрание комнат, в которых ярко отражались все многогранные стороны моей души. Я жила в этом здании, потому что оно было довоенной исторической достопримечательностью Нью-Йорка, а роскошный вестибюль из карамельного мрамора и завитки из дерева напомнили мне Перл-холл. Сама квартира была насыщена яркими цветами, гостиная была цвета моего любимого итальянского вина, книжные шкафы, отделявшие это основное пространство от офиса позади него, представляли собой толстые черные конструкции, заполненные книгами, реликвиями из дома моего детства в Неаполе и фотографиями жизни моей семьи с момента переезда в Нью-Йорк. На стенах висело несколько картин Жизель, а в коридоре, ведущем обратно на кухню, стояли некоторые из моих любимых портретов в рамках из модных разворотов, для которых я снималась. На моем кухонном острове всегда был глиняный кувшин с вином, наполненный до краев, традиция, зародившаяся много лет назад в мамином доме, и мольберт, установленный у маленьких французских дверей, которые Жизель использовала для создания своих шедевров. Там стояла незавершенная картина, изображающая женщину, связанную в стиле шибари прядями собственных волос.

Это было пространство столь же интимное, как и внутренняя часть моего сердца, и меня откровенно встревожило то, что Александр и его острые глаза-скальпели имели доступ ко всему этому.

Это был человек, которым я становилась в каждой тщательно продуманной вазе и выборе ткани, подобранной по цвету. Я не была уверена, как он отреагирует, увидев меня независимой, потому что ему никогда с этим не приходилось сталкиваться.

Александр уловил мои колебания у двери и успокоил мои неуклюжие руки, пока я искала нужный ключ с помощью его собственного большого и тяжелого ключа. Я наблюдала, как он взял у меня связку ключей и легко нашел тот, который подходит к золотому замку. Его улыбка была легкой, но самодовольной, когда он открыл дверь и положил руку мне на спину, проводя внутрь.

— Я знал, где ты живешь, еще до того, как ты закончила подписывать бумаги, — сказал он мне, прижавшись губами к моему уху, щекоча тонкую кожу так, что я вздрогнула. — Может быть, я не был рядом с тобой последние четыре года, моя красавица, но я все равно позаботился о том, чтобы у тебя было все, что тебе нужно.

— Ты мне нужен, — сказала я ему в момент предельной откровенности.

Моя кожа покраснела и натянулась от смущения, но Александр лишь втянул меня внутрь, а затем прижал к закрывающейся двери, чтобы пригвоздить меня к ней в горячем, карающем поцелуе. Я застонала ему в рот, скользнув руками в короткие шелковистые пряди на затылке, чтобы прижать его к себе.

Я хотела ответов почти так же сильно, как и его поцелуев, но последнее все равно перевешивало все. Мне казалось, что я существую только под его прикосновением, призрак, созданный его волей и только его.