— Есть ли хоть малейшее сомнение, что я это сделаю? — Я возразила, мой собственный гнев прокрадывался сквозь мое изнеможение. — Ты много лет играл со мной как с йо-йо. Я понятия не имею о твоих истинных намерениях. Как я могу?

— Однажды ты сказала мне, что любишь меня, — безжалостно напомнил он мне, внезапно оказавшись в моем пространстве, обе руки сплелись в моих волосах, так что мое лицо было прижато к его лицу, нос к носу, глаза почти скрещены, когда они встретились. — И однажды я пообещал, что заберу это у тебя; твою любовь, твое тело и твою преданность. Я человек слова, Козима. Я пришел забрать то, что ты всегда хотел мне дать.

— Ты пытаешься сказать мне, что любишь меня? — Я потребовала, потому что он все еще собирал загадки своими словами, и мое настороженное сердце нуждалось в подтверждении.

Я бы не уступила ни на что меньшее, чем его взаимность.

Он все еще смотрел на меня, его глаза работали под тяжелыми веками, его челюсть так напряглась, что я испугалась, что она сломалась от напряжения.

Но он ничего не сказал.

Я схватила его за запястья, как кандалы, и прижала его крепче к себе, чтобы он мог видеть, как светятся мои глаза, как что-то внутри меня хочет протянуть руку и сожрать его целиком. Проглотить его силу и его сущность, пока он не станет полностью моим.

— Как я могу простить тебя за все, что ты когда-либо сделал, если ты не даешь мне доступ к своему сердцу? Или, по крайней мере, твоему разуму? Я не могу понять твою мотивацию за последние несколько лет, и я чертовски устала пытаться. Почему ты здесь, Ксан?

Он так долго молчал, и только тяжелое дыхание нашего совместного дыхания подчеркивало липкую тишину, что я забеспокоилась, что он не ответит. И что тогда мне делать? Я зашла слишком далеко, чтобы снова уступить ему, а он не пошел мне навстречу.

Мне нужен был какой-то нежный, уязвимый кусочек его души, иначе все мои хрупкие, песчаные мечты о большем с этим мужчиной безвозвратно рассыпались бы в прах.

— Пожалуйста, — яростно прошептала я. — Дай мне что-нибудь.

— Я хочу дать тебе все, — выдавил он почти до того, как я закончил говорить, его голос был громоподобным, а глаза сверкали, как молнии. — Я хотел дать тебе все почти с того момента, как увидел тебя, такую красивую и смелую. Знаешь ли ты, каково это человеку, привыкшему к власти и грабежам, когда он беспомощен хранить и поклоняться той единственной вещи, которую он хочет больше всего?

Я не дышала. Мое сердце в течение одной долгой, мучительной минуты не билось.

Я существовала на грани его слов, глядя в темное будущее, надеясь, что после прыжка меня встретит мягкое приземление.

— Если бы у меня было сердце, Козима, я знаю, что любил бы тебя со всей его силой, — дышал он с почти неистовой нежностью, его руки так болезненно царапали мои волосы, а его глаза так чудесно нежно смотрели на мою кожу, что мое сердце не имело и шанса противостоять этому контрасту. — Но я родился без него, и я не знаю, может ли что-то подобное вырасти в таком человеке, как я. Если бы это было возможно, я знаю, что это было бы для тебя.

Рыдание подступило к моему горлу и прорвалось между нами. Ксан сильно прижался лбом к моему, каким-то образом зная, что боль и дикая страсть в его взгляде не дадут мне раствориться.

— Ты моя, Topolina (с итал. мышонок), — поклялся он с той же торжественностью, с какой произносил свои клятвы на нашей свадьбе. — Я знаю это, потому что каждый чему-то раб, а я порабощен тобой.

Мои губы были на его губах еще до того, как я приняла сознательное решение поцеловать его. У него был вкус тепла, слегка металлический и насыщенный, как тепло после проглатывания некоторых специй. Мне хотелось нежиться в этой горячей пещере, стонать в нее, пока он трахал мой язык своим, но он отстранился с последним жгучим всасыванием, и мой рот внезапно похолодел, покалывая от потери.

Он провел большим пальцем по моей опухшей нижней губе, а затем прикусил ее, прежде чем улыбнуться своей редкой улыбкой, которая раскрыла каждую твердую грань его лица и сделала его почти мальчишеским.

— Я вернулся, потому что не мог остаться в стороне, даже если бы это было безопаснее и разумнее.

— Безопаснее? — спросила я, слегка дрожа, вспоминая, как Ноэль наблюдал за мной все эти годы, каждое воспоминание было испорчено возможностью увидеть их взглядом.

Металлические ставни захлопнулись за его глазами, и внезапно господин и хозяин вернулся. Он слегка отстранился, мускул на его челюсти подпрыгнул.

— Мы прибыли, лорд Торнтон, — сказал водитель по внутренней связи.

Александр вышел из машины прежде, чем я смогла потребовать дополнительных ответов. Даже когда он открыл мне дверь, его лицо не выражало никакого разговора, и он быстро провел меня в мое здание, как будто угроза таилась за каждым углом.

Теперь я задавалась вопросом, действительно ли они это сделали.