Но именно то, как он общается со мной языком, сводит меня с ума. Эроу говорит все, что ему нужно, в своей анархической демонстрации ласк.

Его язык бьется о мой, выкрикивая ноты страдания и несчастья среди хаотичного удовольствия. Наша песня, написанная в пытках, гармонизированная человеческой расплатой и исполняемая лишь симфонией мстящих истин.

Меня захлестывает дьявольское вожделение. Мой живот сжимается от предвкушения и бесконечных нервов. Эроу планирует сделать меня своей прежде, чем у его брата появится шанс. Мы приступаем к осуществлению этого плана, и он позволяет своему доверию ко мне и моей силе перевесить свои инстинкты.

От извращенной и больной природы того, что мы собираемся сделать, меня должно практически тошнить от волнения.

И все же мои внутренности пылают огнем, на который способен только темнейший из ангелов.

Я прислушиваюсь к слабому хныканью в ее крике, чувствую, как расширяется ее грудь, прижимаясь к моему предплечью, и вижу огонь, горящий в глубине ее зловещих глаз. Она готова к войне. Моя прекрасная разрушительная кукла.

Я должен овладеть ею как своей собственной. Мне нужна ее сладкая киска, наполненная и капающая моей спермой, питающей мое первобытное желание пометить ее. Мне нужно, чтобы ее плоть была только что разрезана и кровоточила от моих рук, прежде чем другой мужчина прикоснется к изящному сосуду души, которой я владею. Я не позволю ей выскользнуть из моей хватки. Только не моей Брайони.

Мысль об уничтожении самой священной части династии Вествудов — любимого и слишком идеального Сэйнта — приводит меня в неописуемый восторг. К черту их всех за то, что они позволяют продолжаться отвратительному циклу насилия и смерти слабых. Сэйнт виновен не меньше, и этот ублюдок заплатит, как и все остальные. Мы лишим его титула еще до того, как он получит шанс заявить о нем, покалечим весь институт и всех, кто играет в нем роль.

Доверие Брайони к нему и всем остальным, кого она когда-то любила, будет подорвано, и все это неизбежно обрушится на меня, как я и планировал.

Я единственный на этой земле, кто сможет защитить ее так, как нужно, чтобы она стала королем. Мужчины поменьше ущемляли бы ее власть, гарантируя, что она останется традиционной женщиной. Я же хочу, чтобы она процветала, властвуя над массами. Ее интеллект пылал свободно, как лесной пожар, разрушая традиции прошлого.

Даже сейчас, прижавшись спиной к стене и раздвинув ноги в ожидании, она любит погружаться со мной в темноту, исследуя границы сексуальности, которая всегда была ей интересна, но которой она была лишена. Брайони хочет, чтобы я подталкивал ее, так же как она подталкивает меня. Но моя мягкая сторона дорого нам обошлась.

Аластор установил шаткие границы. Ему надоело ждать, пока я завершу работу. Я узнал имя на удостоверении личности одного из тех, кто напал на нас. Он был членом банды Капрано. Вероятно, молодой парень, нанятый Аластором и пытающийся заработать репутацию, участвуя в убийстве. Губернатор был идиотом, раз вмешивался не в свое дело. Это, несомненно, вернется, чтобы укусить его за задницу. Я не беспокоился о том, что эти люди причинят нам вред. Никто, черт побери, не будет охотиться за мной и жить, рассказывая об этом. Но слова Нокса звучали в моей голове, как назойливый сигнал тревоги, которому нет конца.

Любовь делает нас слабыми.

Я не мог признать, что то, что я чувствовал к Брайони, было любовью, потому что для меня любовь — это пустой звук. Но моя одержимость и преданность этой женщине намного превосходит все, что я когда-либо испытывал к другому живому существу.

Я не могу быть слабым. Особенно с учетом того, что мне предстоит.

Я целую эти сладкие, податливые губы, прижимая свой пульсирующий член к ее бедру. Потребность показать ей свою любовь — это не та эмоция, которая разливается между нами. Это бесконечная ярость.

Ярость бороться, когда мне говорят, что этого делать нельзя. Ярость дышать, когда мир вокруг нас сжимает свою хватку. Ярость, чтобы неистово падать в наше собственное царство извращенных желаний, где только демонические версии нас самих выживают в виде извращенного спасения.

Она тает от моих прикосновений, падая в лужу желания в моей хватке. Ее ноги разъезжаются, и она трется своей жадной маленькой киской о мое бедро, ища облегчения.

— Моя малышка страдает по мне, — шепчу я ей в губы, отстраняясь, чтобы посмотреть вниз.

Ее глаза следуют за моим взглядом, где она практически втирает мокрое пятно в темную джинсовую ткань моих джинсов. Возвращая взгляд ко мне с припухшими, только что поцелованными губами и затуманенным взглядом, она просто кивает.