Я позволил улыбке расползтись по моим губам, медленной, уверенной. Я видел, когда его зрение приспособилось к темноте, когда он смог разглядеть меня чуть более отчетливо. Он тяжело сглотнул и сделал небольшой шаг назад, но мусорный бак оказался на его пути, не давая отступить.

Ему некуда было деться от того, что я планировал сделать. Он будет лежать у моих ног разбитый, разрушенный, окровавленный и уничтоженный, как сам намеревался поступить с этой женщиной. Я никогда не был человеком, которого волнуют дела других людей. Если это не касалось меня, я шел дальше.

Но все было иначе, и я не мог объяснить это, не мог остановить себя, когда сделал шаг вперед и улыбнулся еще шире, когда он сделал шаг назад. Он поднял руки, кровь стекала по его ладоням и нижней части предплечий.

— Пожалуйста, пожалуйста, я не знал, что это ты. Я не собирался ничего делать.

Я ничего не ответил. Слова были не нужны. Это время прошло. На самом деле это время никогда не наступало. Он хотел боли и отвлечения прямо сейчас. И я давал ему это с удесятеренной силой.

Я ударил его кулаком в бок, и его череп снова ударился о мусорный бак. Он застонал, но не стал сопротивляться. Я хотел, чтобы он сопротивлялся. Мне это было нужно. И меня бесило, что он ведет себя покорно, потому что знает, кто я.

Я низко зарычал и обхватил его толстую, потную шею, крепко сжимая, делая с ним то же, что хотел сделать с Кириллом в клубе. Я с силой толкнул его назад, так что его тело ударилось о решетку, почувствовал, как его руки вцепились в мою спину, ногти впились в плоть, а я лишь смотрел ему в глаза.

Я сжимал его трахею, слушая беспорядочные звуки, с которыми он пытался дышать. Я наблюдал, как лопаются кровеносные сосуды в белках его глаз, как приглушенный свет уличного фонаря дает мне возможность наблюдать за его смертью в первом ряду.

И как я, блядь, упивался этим, словно огонь с горючей смесью, наркоман с очередной дозой, глоток кислорода после того, как не смог вдохнуть.

Я никогда не претендовал на роль хорошего парня. Я был злодеем в каждой истории, бугименом под кроватью. Я был мрачным жнецом, стремящимся забрать следующую жизнь.

И я никогда не извинился бы за это. Потому что никогда бы не остановился. Это был я. Монстр, который носил этот титул как ебаную корону.

Амара

Свадьба

Не знаю, сколько мы простояли — секунды, минуты… Боже, мне показалось, целую вечность, но тут двойные двери распахнулись, с каждой стороны их придерживали по человеку в смокингах. Выражение их лиц было спокойным, когда они смотрели в нашу сторону.

Мой отец сжал мою руку, которая покоилась на его предплечье. Но я не была настолько глупа, чтобы думать, будто он пытается меня успокоить. Нет, он делал это, чтобы я не убежала. Не то чтобы я далеко ушла на этих шпильках или со всей охраной.

Я закрыла глаза и медленно вздохнула.

Наконец-то этот день настал. Я собиралась выйти замуж за Николая, наследника русской мафии Десолейшена. Человека, который, по общему мнению, был… плохим.

И он должен был стать моим мужем, к лучшему или худшему.

Тело отца рядом со мной было напряженным, почти замкнутым. Я взглянула на него краем глаза: из-за моей вуали его лицо было мутным и расплывчатым.

Он смотрел на меня всего секунду. Я заметила смягчение на его лице, или, может быть, это было принятие желаемого за действительное — маленькая девочка смотрит на своего отца, надеясь и молясь, чтобы тот сказал ей, что все будет хорошо.

Но Марко Бьянки был не таким. Он был холоден и тверд, как глыба льда, и когда я увидела его напряженную челюсть, как дрогнул мускул под гладко выбритой оливковой кожей, я не почувствовала… ничего. Ни разочарования, ни печали, только абсолютная безнадежность, что ничего не изменится к лучшему, заполнила меня до отказа. Я смирилась, осмелюсь даже сказать — приняла, что я такая, какая есть, и ничто не сможет этого изменить.

Я снова повернулась лицом вперед и уставилась на большие дубовые двойные двери. Скамейки были заполнены людьми, каждый из которых встал, когда зазвучала традиционная свадебная музыка.

Мое сердце забилось в бешеном ритме, когда я увидела темную и внушительную фигуру Николая в конце прохода. Он ждал меня, ждал, чтобы взять на себя ответственность за меня.

К лучшему или худшему. К лучшему или худшему. К лучшему или худшему.

Именно отец потянул меня вперед, заставив вернуться в настоящее, медленно выдохнуть и быть благодарной за вуаль, потому что она скрывала, как я, несомненно, нервничаю.

Если бы я не держалась одной рукой за свой букет, а другой — за предплечье отца, я бы знала, что мои пальцы дрожат.

Проход к алтарю показался вечностью. Я чувствовала на себе взгляды всех присутствующих, они ощущались как тяжелый груз, который давил на меня все сильнее, сильнее, сильнее. А потом как будто кто-то нажал кнопку «быстро».