Но никто, казалось, не обращал на меня внимания. И все же я не могла избавиться от ощущения, что за мной определенно наблюдают, и не просто мимоходом, а пристально, настолько, что мне казалось, будто это физическое присутствие движется надо мной.

— В чем проблема? — жесткий голос Эдоардо пробился сквозь мои мысли, и я моргнула, чтобы очистить разум, и посмотрела на него через плечо, прикрывая рукой глаза от солнца.

Я заметила его руку, тянувшуюся к внутренней стороне пиджака, и поняла, что он достает пистолет. Я почувствовала учащенный пульс, потому что, несмотря на то что меня окружали такие мужчины, как Эдоардо и Томассо, мужчины, которые были похожи на всех мужчин в моей жизни — жестокие, дикие и легко способные убить без угрызений совести, — меня все равно шокировало, ужаснуло, что кто-то может быть настолько бессердечным и без проблем пустит пулю в человека на виду у всех.

Я покачала головой.

— Ничего, — пробормотала я и снова начала идти, чтобы догнать маму.

Но независимо от того, как далеко и как долго я шла, я все равно чувствовала, что за мной кто-то наблюдает, и знала, кто это.

Хищник.

* * *

— Уверена, свадьба будет прекрасной. Держу пари, ты так взволнована, Амара.

Прозвучавшее мое имя вывело из задумчивости, и я посмотрела через стол, чтобы увидеть теплую улыбку Марии, направленную на меня. Может, ее дочь и была заносчивой и холодной, но Мария была такой же милой, как и все остальные, и я искренне улыбнулась ей в ответ.

— Конечно, — легко соврала я.

Я подняла чашку с чаем и поднесла ее к губам, не чувствуя вкуса, и все внутри меня оцепенело. Я безучастно слушала разговор мамы и Марии, поглядывая на Франческу, чтобы увидеть, как она разговаривает по телефону.

На ее лице появилась ехидная ухмылка, а потом она посмотрела на меня, и выражение ее лица говорило о том, как сильно она не хочет быть здесь.

Я ощутила щепотку раздражения, но она снова уткнулась в свой телефон, отстраняясь от меня.

Я не знаю, сколько мы просидели так, я отключалась от всего, кроме ощущения горячего чая, который наполнял мой рот и проникал в горло каждый раз, когда я делала глоток из чашки.

Но именно тогда, когда я снова почувствовала, как затылок напрягся, а по рукам побежали мурашки, я вернулась в реальность и выпрямилась во весь рост, оглядывая небольшое кафе, но не замечая никого, кто бы обратил на нас внимание.

Томассо стоял в углу зала, заложив руки за спину, с суровым выражением лица. Хотя в основном он выглядел легко и непринужденно, я знала Томассо всю свою жизнь. Видела, как он избил мужчину на лужайке перед домом просто за невинное замечание о красоте моей матери.

Я взглянула на Эдоардо, который стоял у входа, приняв ту же позу, что и Томассо. Он смотрел прямо на меня, и я почувствовала пробежавший по спине холодных озноб. И хотя следовало бы отвернуться, я не смогла: наши взгляды сцепились, его лицо было таким неумолимым и жестким, казалось, я смотрю на безжизненную оболочку.

Я прервала зрительный контакт и сосредоточилась на внутренней поверхности чашки: жидкость цвета загара заполняла лишь четвертую часть керамики, а темный осадок рассыпался по дну.

Я все еще ощущала это тягостное присутствие, но не обращала на него внимания. Все это, все нюансы и ощущения, все навязчивые, страшные мысли, все беспокойство, напряжение, гнев и печаль, которые поглощали меня с тех пор, как я узнала о браке по расчету, потихоньку начинали наваливаться на меня.

— Так дата назначена? — спросила Мария, и я подняла глаза, чтобы увидеть, как она берет свой эспрессо и делает глоток, глядя на мою мать. — Весна следующего года? Кажется, именно тогда все девушки назначают дату своей свадьбы.

Когда мама не ответила сразу, я посмотрела на нее. Увидев, как она перебирает льняные салфетки и слегка ерзает на стуле, то поняла все, что мне нужно было знать. Она нервничала.

— Мы уже рассматриваем кое-какие.

То, как она вела себя после того, как Мария спросила о дате свадьбы, и ее физическая реакция сказали мне, что, похоже, все в моей семье знают, когда я выхожу замуж, кроме меня.

И ее уклончивый ответ наводил ужас.

О каком сроке идет речь?

Но я знала, что лучше не спрашивать об этом в присутствии посторонних. Не факт, что мама рассказала бы мне, даже если бы мы были одни. Может, она и любит меня, хочет защитить и оградить от ужасов нашего мира, как только может, но она так долго была вынуждена подчиняться моему отцу, что ее лояльность — ее страхи — склоняются к нему. Всегда.

И сказать мне что-то, что он не одобрил бы, означало пойти против Марко Бьянки.

Даже для женщины, которая родила меня, я была на втором месте.

Николай