Его руки вцепились в мое запястье, ногти царапали мою кожу. Глаза вылезли из орбит от ужаса и непонимания — и это лишь разжигало зверя внутри меня. Я вдавил пальцы ему в горло, позволив когтям разорвать кожу. Я с упоением слушал бешеный стук его сердца.

Я дёрнул его голову в сторону, а затем набросился на него.

Мои клыки с дикой яростью рванулись к его горлу, разрывая плоть и вену в одном жестоком движении. Кровь хлынула мне в лицо горячим металлическим потоком, заливая подбородок и грудь, наполняя рот, прежде чем скользнуть вниз по горлу. Его крик утонул в влажном бульканье собственной крови.

Он судорожно бился, пока я пил, его ботинки скребли по камню, когда я вонзался глубже. Ласло слабо царапал меня, ногти рвали всё, до чего могли дотянуться, но я пил глубже, глотая его жизнь.

И тут воспоминания обрушились на меня. Его кровь вернула меня в прошлое. Я увидел свет факелов, большой зал, наполненный голосами. Радуцель протягивает кубок моей жене в то время, как улыбка пропитана насилием и предательством. Через мгновения мужчины вокруг нас падают, изо ртов идёт пена. Моя жена пошатнулась, кубок выпал из рук, красное вино растеклось по платью, как кровь. А Радуцель исчез в тенях, когда она упала на холодный пол.

Картина сменилась сырыми, зловонными подземельями замка. Его жизнь — в моих руках. Я забираю у него то, что он отнял у меня. Я вспомнил звук его последнего вздоха и то, как ярость истребила во мне всё милосердие. Его предательство было вырезано в моей душе. И вот теперь он снова здесь, да это другой человек, с другой жизнью, но с тем же лицом и жестокостью в крови.

На вкус он был отвратительным, пропитанный страхом, и горечью от алкоголя. И всё же я выпил всё. Я полностью осушил его, потому что кровь есть кровь, а она предает мне сил. Его бешеное сердцебиение замедлилось, стало прерывистым, а затем и вовсе остановилось.

Жизнь Ласло трепыхалась под моими клыками, его кровь лилась в меня, как отравленное вино. Вместе с ней хлынули его воспоминания — обрывки, бьющиеся о мой разум. Лица бесчисленных женщин, сломленных его жестокостью. Их крики сплетались с его голодом и жаждой власти. Они смешались с образом Радуцеля. Один в другом.

Моя ярость, копившаяся веками, пылала, пока я пил, стирая его, с этого мира и прикончил его во второй раз.

Каждый образ врезался в меня, словно бетонная стена, пока я не ощутил, что несу на себе вес каждой раны, которую он когда-либо нанёс. Вся мерзость его жизни хлынула по моим венам. Ничто из того, что он сделал, больше не коснётся этого мира.

Его легкие бесполезно хрипели, а руки безвольно повисли по бокам. Когда я, наконец, отпрянул от него, то уставился на зияющую рану. С моего подбородка и горла капало красное месиво, дыхание было прерывистым, и на какое-то долгое мгновение темное существо во мне насытилось, но не смягчилось.

Он уставился на меня безжизненными глазами. Я отпустил его и сделал шаг назад, его тело обмякло, глухо рухнув на булыжную мостовую. Я постоял над ним еще мгновение, прислушиваясь к тишине, которую оставила после себя его смерть. Затем я вытер рот тыльной стороной ладони и оставил его там, на съедение крысам и гнили.

Вернувшись в замок, я сразу же принял ванну. Я не хотел, чтобы она увидела на мне высохшую кровь. Клара все еще спала, свернувшись калачиком в постели, одеяла спутались вокруг неё. Ее темные волосы рассыпались по подушке, губы немного приоткрылись. Она была воплощением невинности… всем тем, чем я не был.

Я скользнул рядом с ней по одеялу, и она пошевелилась, ее ресницы затрепетали, когда она прошептала:

— Иван.

— Я здесь, малышка.

Она уткнулась лицом мне в грудь. Сонным, приглушённым голосом она спросила.

— Где ты был?

Я обхватил её лицо, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Я позаботился об этом. Позаботился о нём.

Недоумение и зарождающийся страх смешались в выражении ее лица.

— Я подслушал, что ты сказала бабушке, — продолжил я тихо. — И когда он приблизился, я учуял исходящую от него гниль. В нём была тьма, да, но не такая, как во мне. Я использую свою тьму против тех, кто этого заслуживает, против злых, порочных и предавших меня людей. Его тьма была же чистой грязью. — Я медленно вдохнул.

— Когда я питался, то увидел правду. Женщин, которым он причинил боль. И за этим горькая тень предательства, уходящая в века. Он был лишь болезнью… тогда и сейчас. — Мой большой палец коснулся её щеки.

— Ласло больше никогда не причинит вред ни тебе, ни кому-либо ещё.

Ее дыхание сбилось.

— Боже мой… — прошептала она с ужасом в голосе, когда окончательно проснулась и заставила себя подняться. — Я понятия не имела. Слезы навернулись на ее глаза, и ее сочувствие к тем, кто пострадал, наполнило комнату запахом надвигающегося дождя.