– Я слышал, что Змей дает второй шанс тем, кто хорошо ему послужил. – Льюис отползает поближе к двери, опасливо косится на пляшущее у меня в ладонях пламя. – А я старался. И могу держать рот на замке, тогда Бакстер никогда не узнает, что ты трясешься над жизнью Алекс больше, чем над своей.

Пламя разгорается ярче, а вместе с ним и ухмылка на моих губах. Моралес никогда ни о чем не узнает, если мальчишка не покинет этот кабинет. Искры срываются вниз, и пушистый ковер заходится слабым пока еще огнем.

Ничего страшного, влезать в самое пекло мне не впервой. Справлюсь как-нибудь.

– И если я не вернусь к себе до завтрашнего утра, то об этом узнает не только Бакстер. Рассылка пройдет всем, и тогда на Алекс начнется охота. Ты сам понимаешь, сколько людей метит на твое место. И как всех заебала твоя самовлюбленность, – довольно ухмыляется мальчишка, но из-за выбитой челюсти и залитого кровью лица ухмылка эта выглядит зловеще. – Только твои фокусы и держат их в узде. Но у Алекс в рукаве козырей нет, ее прикончат в собственной квартире, и быстро. Или украдут прямо у тебя из-под носа. И что делать будешь?

Видно, что это – последнее, на что он рассчитывает. Уверенный в том, что я не дам Алекс в обиду и не позволю ни Моралесу, ни другим мелким сошкам и пальцем к ней прикоснуться, Льюис рассчитывает выйти из «Садов» живым, пусть и не очень здоровым.

И если он не блефует, то разобраться с этой дрянью до утра мы при всем желании не успеем. Раздраженно цыкнув, я в последний раз склоняюсь над мальчишкой и ладонью стискиваю тому горло. Воротник футболки наверняка пристанет к коже намертво – насколько горячо мое прикосновение.

– Тогда ты, Льюис, станешь вестником моего милосердия, – улыбаюсь я, глядя ему в глаза. Он вернется домой, но уже не таким, каким явился в этот кабинет. – И расскажешь Моралесу о том, что я размажу его по стенке голыми руками, если он попытается хоть на шаг приблизиться к моей территории. Понимаешь, Льюис? А когда вернешься домой, то первым делом избавишься от рассылки и только потом обратишься к врачу. Думаю, тебе стоит пойти в центральный госпиталь в Коконат-Гроув. Остатков тех денег, что ты получил от меня, должно вполне хватить.

Взгляд его заволакивает пелена, мальчишка пустыми глазами смотрит перед собой, будто и не замечает никого вокруг. Поднимается, кивает и, хромая, шагает к двери. Действие гипноза рассеется часов через пять-семь, но за это время Льюис успеет и позаботиться о рассылке, и завалиться в самую дорогую больницу Майами. Где-нибудь там его и сцапают копы. Посидеть пару дней за решеткой ему уж точно не повредит.

– И не вздумай еще хоть раз сюда притащиться, если не хочешь сгореть заживо.

Льюис рассеянно кивает напоследок и буквально вываливается в коридор. Там о нем позаботятся охрана и Кейн. Уж друг-то сразу поймет, что случилось с мальчишкой и не станет его задерживать.

Но, черт, до чего же легко я выхожу из себя из-за Алекс. В чем-то Льюис прав: мне стоит держать себя в руках, иначе моя маленькая империя рано или поздно пойдет прахом. Однако стоит лишь вспомнить аромат ее волос и блеск голубых глаз, когда она стояла в паре дюймов от меня, когда ее дыхание едва не обжигало мне губы, как разум заволакивает туман. Да, быть может, вовсе не чувств, но желания.

Алекс – мое самое большое желание. И теперь, когда я добрался до нее спустя три года, никакой Моралес и уж тем более мелочь вроде Льюиса, не помешают мне превратить ее в нечто особенное.

В маленькую ядовитую змейку.

Свет в спальне гаснет, и я не вижу ничего, кроме возвышающегося надо мной силуэта босса и его поблескивающих серебром глаз. Тесное помещение утопает в густом запахе табака вперемешку с сандалом. Я готова вдыхать его часами, лишь бы запомнить до последней ноты – и сейчас мне кажется, будто где-то там прячется еще и тонкая нотка чего-то густого, но смутно знакомого, мускусного.

Он сводит меня с ума.

– О чем мы с тобой говорили в прошлый раз, Алекс? – хрипло шепчет Грегор, и тянет меня на себя. Смотрит сверху вниз и едва заметно улыбается одними губами, а в глазах его плещется откровенный голод. Боже, я еще никогда не видела его таким. – Ты должна подчиняться.

Что угодно, только не смотри на меня так, будто хочешь сожрать прямо здесь и сейчас. Но вместо слов с губ срывается сдавленный стон, когда босс подтягивает меня к себе еще ближе, потянув за ворот платья. Какого хрена? Полупрозрачная светлая ткань, какую и платьем-то назвать язык не повернется, – вот и все, что прикрывает мое обнаженное тело. Ни нижнего белья, ни привычных джинсов или любимого топа. Твою мать, даже не пижама, а проклятый костюм танцовщиц из «Садов Эдема».

– А ты не охренел, босс, заставлять меня надевать такие шмотки?