Генри не спрашивает, откуда я знаю о ее смерти; не интересуется, что с ней случилось, и говорит о Джессике так, словно она была всего лишь забавной игрушкой, которую кто-то сломал. Что толку скорбеть по игрушке? Родители купят ему новую. Правда, сейчас он хочет, чтобы новые игрушки купила ему я.

Я.

– Академия ублюдков, – выдыхаю я с отвращением.

– Следи за языком, Уильямс. Либо ты делаешь, что я сказал, либо конец и тебе, и Твари. Даю тебе неделю. В следующую пятницу я скину фотографии Стилтону, если ты не докажешь, что договорилась со своим любовничком. Мы друг друга поняли?

И он вразвалочку выходит из библиотеки, не дожидаясь моего ответа. Миссис Такер желает ему доброго вечера, а я так и стою перед опустевшими креслами. На столе сиротливо лежат старые номера газет, а сумка так и валяется в ногах. Я поднимаю ее и закидываю на плечо, при этом не совсем соображая, что делаю. Какая разница? Сгребаю в охапку газеты и отношу их на стол библиотекаря.

Миссис Такер смотрит на меня из-под очков в тонкой оправе, оторвавшись от книги:

– Все в порядке? Вы сильно побледнели, мисс Уильямс. Может, стоит отвести вас в медицинский кабинет?

– Нет, я просто вернусь к себе. Спасибо, что нашли для меня старые выпуски академической газеты, миссис Такер. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мисс Уильямс.

Но моя ночь сегодня точно не будет спокойной.

Часы на стене отсчитывают последние минуты до девяти вечера, в кабинете стоит невыносимая духота, и выйти отсюда хочется куда как сильнее, чем всматриваться в бессмысленные доклады студентов о развитии английской литературы в шестнадцатом столетии. С заданием справилась всего-то пара первокурсников, всем остальным прямая дорога на пересдачу в конце семестра. Но их успеваемость в этом году волнует меня даже меньше, чем несколько лет назад, когда я только устроился в академию Белмор.

Социальные сети уже пестрят скандальными заголовками об убийстве дочери сенатора и о первом за последние десять лет убийстве в академии. Как любят выражаться журналисты, история всегда повторяется. Просто иногда она берет новый виток, и на месте когда-то возомнившей себя богиней Хелены Браун на этот раз оказалась Джессика Купер, посмевшая поднять руку на настоящую богиню. Впрочем, в богов я никогда не верил.

Моя дорогая Ванда – муза, а это совсем другое.

Текст перед глазами окончательно расплывается, так что я встаю, захлопываю ноутбук и убираю его в черный кожаный кейс. Собираюсь уже оставить кабинет и вернуться к себе, может быть, написать милой музе пару сообщений, как двери распахиваются и перед моими глазами предстает Ванда собственной персоной. Густые темные волосы спадают на лицо, на плече криво висит сумка, а нижняя губа искусана в кровь. Не будь она так мрачна, решил бы, что ей просто захотелось увидеться.

Но она напугана. Ей не по себе. Она поднимает на меня встревоженный взгляд, осматривается по сторонам и проходит внутрь, захлопывая за собой дверь и поворачивая ключ в замке. До чего быстро она научилась воспринимать нашу близость как должное. Неужели ты больше не боишься, что кто-нибудь подумает о тебе не так, дорогая? Или еще раз повторит, что ты, милая, спишь с Тварью и поступила в академию только из-за того, что понравилась мне? Они ведь не так сильно и ошибаются.

– Хозяйничаешь, дорогая? – ухмыляюсь я криво, но улыбка сходит с лица в то же мгновение, когда Ванда едва не обжигает меня взглядом. Выдохнув, я лениво облокачиваюсь плечом на стену. – А я-то надеялся, что ты соскучилась.

– Мне сейчас не до шуток, Рид, – произносит она непривычно серьезно и начинает мерить шагами кабинет: бродит от дверей до стола и обратно, постукивает пальцами по столешнице и продолжает покусывать губу. – Ты…

– Я уже читал новости насчет Джессики. Тебя так волнует ее смерть?

Моя милая муза замирает и хмурит густые брови. Злится. Дорогая, она ведь получила по заслугам – никто не смеет причинить тебе боль, пока я рядом. Только я сам.

– Ты… – Она вскидывает руки, но так и не произносит то, что наверняка вертится на языке: «Ты ее убил». – Это из-за меня, ты хоть понимаешь? Она умерла из-за меня! Все равно что я сама ее прикончила. Естественно, меня волнует ее смерть! Но не потому что я сильно переживаю за Джессику. Она, черт побери, сама пыталась меня убить, ее не остановило даже то, что мы находились в стенах академии. Просто…

Ванда запинается, шумно вздыхает и прикрывает лицо руками. Присаживается за мой стол и умолкает. Давай же, дорогая, признайся хотя бы самой себе в том, что ты переживаешь. Переживаешь о том, что меня упекут за решетку и ты останешься совсем одна. Потому что ты привязалась ко мне, правда? Так сильно, что уже не можешь представить себя отдельно от меня.

Расстояние между нами я преодолеваю в несколько широких шагов, но так и не прикасаюсь к милой музе. Смотрю на нее сверху вниз, чуть прищурив глаза, и жду. И кажется, будто ее молчание длится целую вечность. Даже часы тикают тише и медленнее, подыгрывают ей.

Давай же, дорогая Ванда, мое терпение не бесконечно.