И миссис Уилсон наконец-то взрывается. Топает и упирает руки в боки, как самая настоящая Карен^[2], и от поначалу вежливой женщины, пытавшейся со мной флиртовать, не остается и следа.

– Ты с ума сошла, Ванда?! А вы? Вы преподаватель! Как вы можете спать со студентками? Вы же старше! Я запрещаю вам прикасаться к моей дочери, потому что я знаю таких мужчин: сейчас вы с ней поразвлекаетесь, а потом бросите где-нибудь одну, хорошо если не с ребенком, а себе найдете другую, помоложе.

Как жаль, что во внутреннем кармане пиджака все-таки нет ножа. Как жаль, что у меня связаны руки и я не могу сделать очередное исключение из правил и подарить бабочек Кассандре Уилсон. Голубые крылья, срывающиеся с губ, были бы гораздо лучше бессмысленных криков.

Но эта честь принадлежит вовсе не мне.

Ванда выпутывается из объятий и гордо вскидывает голову, в ее темных глазах пляшет неудержимое пламя, и, кажется, она готова прямо здесь и сейчас броситься в атаку. Однако моя милая муза не двигается с места, только смеряет мать взглядом и кривится от отвращения.

– А что же не запретила своему ублюдку насиловать меня? Не разглядела в нем урода? – цедит она с отвращением и с такой силой сжимает в руках телефон, что тот не трескается разве что чудом. – Да и мне в этом году будет двадцать. Приди в себя, мам, ты не можешь ничего мне запретить.

– Как ты смеешь продолжать врать?! – Вдова Уилсон поднимает руку и замахивается. Зря.

Мне хватает всего пары секунд, чтобы броситься вперед и перехватить ее за запястье. Больно, правда? Она кривится и вырывается, рассыпается в крепких ругательствах и угрожает, что вызовет полицию. Вперед, я найду для них пару записей с твоим мужем. Ему на том свете уже все равно, но тебя все запомнят как вдову лжеца и насильника. Его пособницу.

– Если хоть волос упадет с головы моей дорогой Ванды, от вас мокрого места не останется, миссис Уилсон, – произношу я удивительно вежливо, но с каждым мгновением все сильнее сжимаю ее руку. – А если прольется хоть одна ее слезинка, будет еще хуже. В этом доме над ней издевались достаточно.

– Забей, – бросает Ванда и спешит к лестнице. – Я возьму сумку и пойдем отсюда.

Как скажешь, дорогая.

И вдова Уилсон шарахается от меня в сторону, едва я ослабляю хватку. Смотрит волком, но не говорит ни слова, будто и впрямь испугалась. Правильно. Опасно недооценивать того, для кого человеческая жизнь стоит не так и много. Жизнь Ванды – бесценна. Моя – тоже. Но жизнь Уилсон? Столько же, сколько жизнь ее непутевого мужа или Джессики Купер.

Довольная улыбка на моем лице вполне искренняя.

– Я еще напишу ректору академии! – кричит нам вслед миссис Уилсон, когда мы с Вандой выходим из ее дома. – И посмотрим, как долго вы продержитесь на своем месте, мистер Эллиот!

К счастью, мой дом всего в паре шагов, и крики стихают в то же мгновение, когда я захлопываю за нами входную дверь. Сквозь окно в холле видно, как мать Ванды стоит на пороге и продолжает осыпать проклятиями свою дочь и меня вместе с ней, но кого это волнует? Пусть кричит сколько угодно, музу я не отпущу никогда.

Даже если ради этого придется расправиться со всем Рокфордом.

– Как же она расстроится, когда узнает, что с сентября письма придется направлять на мое имя, – ухмыляюсь я и протягиваю Ванде руку. Она достойна того, чтобы с ней обращались как с принцессой. Хотя бы до тех пор, пока она вновь не окажется передо мной на коленях.

– Новым ректором Белмора назначили тебя?! Не Карпентер?

– Ты делаешь мне больно, дорогая. Поубавь удивление в голосе, иначе я передумаю и не провожу тебя наверх, как подобает, а свяжу прямо здесь и не выпущу, пока не решу, что ты усвоила урок.

Ванда недоверчиво хмыкает, поднимает глаза к потолку и щурится так, будто действительно думает, что лучше: моя наигранная манерность или плотные веревки, обхватывающие ее тело во всех возможных местах. К паху вновь приливает кровь. А ведь мне давно уже не шестнадцать и даже не двадцать.

Ты слишком хороша, милая муза.

– И насчет дома ты тоже не шутил?

– А ты хочешь и дальше прозябать в этой дыре?

– Это не ответ, Рид.

Такая серьезная и мрачная, а в глазах все равно пляшут искры. Нет, Ванде точно не место в Рокфорде. Не место рядом с матерью. Не место там, где ей пришлось бороться за свою жизнь.

– Не шутил, милая.

Ее губы мелко подрагивают, несколько долгих секунд Ванда смотрит мне в глаза, а потом бросается вперед и вновь целует меня, крепко обхватывает руками за шею. Но теперь это совсем другой поцелуй – медленный и тягучий, полный благодарности и нездоровой привязанности, непривычной нежности. Да, дорогая, я готов бросить мир к твоим ногам, а в ответ прошу лишь одного: не смей меня предавать. Никогда.

И я верю, что на это моя муза не пойдет ни сейчас, ни через десять лет. Она понимает.