Брекстон, чьи голубые глаза были темными и грозными, шумно и тяжело дышал. Вокруг нас было так много сломанных и избитых тел, что я даже не была уверена, что думать и куда смотреть. Поэтому я сосредоточилась на нем. Он заметил мой взгляд и сделал два шага в мою сторону. Протянув руку, он поколебался, прежде чем нежно провести пальцем по моему горлу.

— Ты в порядке? — Его голос был полон смерти. Резкий. Сердитый. И чертовски пугающий.

Я смогла только кивнуть.

Затем он развернулся и, сделав один шаг, запрыгнул на скамейку, а затем и на стол.

— Слушайте сюда, и слушайте внимательно. — Его голос был властным и все еще пугающим. — Если кто-нибудь хоть пальцем тронет Джессу, хоть одним гребаным пальцем, я прикончу его. Понятно?

Казалось, он медленно обводит взглядом всю комнату, позволяя каждому встретиться с ним взглядом. От него исходила сила, а также власть, с которой он родился.

— Знаю, вы думаете, что можете превзойти нас численностью. Но я обещаю, что все, что вы мне сделаете, я верну, и это будет в тысячу раз хуже. Я никогда не остановлюсь, я буду преследовать вас до конца ваших дней.

Я почувствовала в его голосе ветер смерти. В тот момент я даже не узнала Брекстона. Если бы я не знала его так хорошо, как саму себя, я бы испугалась. Очень испугалась. И, судя по опущенным глазам, я была не единственной.

Брекстон подхватил меня на руки и вышел из комнаты. Я даже не заметила, как он обошел стол; очевидно, мое внимание все еще было немного рассеяно. Я не была уверена, какой сигнал он подал, но когда я снова поднял глаза, мы снова были в нашей камере, и дверь за нами была заперта.

— Я подумала… — Мне пришлось снова откашляться, чтобы произнести остальное. — Я подумала, что мы не можем оставаться здесь, пока время общения.

Он усадил меня на кровать, и в его руках было больше нежности, чем свирепости на лице, которую он по-прежнему сохранял.

— Давайте назовем это исключительными обстоятельствами и другом, который задолжал мне услугу.

Это, должно быть, была довольно большая услуга, еду доставили в нашу камеру и все такое. И это была чертовски съедобная еда.

— За это почти стоит умереть, — сказала я, уплетая сэндвич с курицей, беконом и соусом «ранч». Горло у меня зажило ровно настолько, что при глотании не было особого дискомфорта.

— Я просто не могу найти в себе силы посмеяться над тобой прямо сейчас, Джесса. — Брекстон не ел, его поднос стоял перед ним нетронутым. — Ты не представляешь, каково это — видеть тебя в беде и не иметь возможности добраться до тебя. — Он встал, словно его гневу требовался выход. — Дважды за последнюю неделю ты отняла у меня десять лет жизни, и я думаю, как это исправить.

Я нахмурила брови, глядя на него.

— Это не моя вина, и тебе лучше привыкнуть к этому. С возрастом я точно стану хуже.

— Не думаю, что переживу это. — Его голос был искренним, в нем не было и тени шутки.

Я слизнула капельку соуса с указательного пальца.

— Ты собираешься это есть? — Я вскочила на ноги и прошла половину комнаты, когда он схватил поднос и поднял его над головой.

— Да! — прорычал он.

Мое лицо вытянулось, и он несколько раз покачал головой, прежде чем уставиться в потолок. Он со вздохом протянул руку и взял что-то с подноса. Едва заметная улыбка, наконец, появилась на его лице, когда он протянул мне бумажную тарелку. В центре ее лежал ломтик лимонного торта.

Я смотрела на него какое-то мгновение, прежде чем из уголка моего глаза выкатилась слеза.

Брекстон рассмеялся.

— Ты по-прежнему единственный из известных мне супов, кто плачет из-за торта.

Я подавила рыдание.

— В этом мире очень мало вещей, которые могут растрогать меня до слез. — Я прижала тарелку к груди. — Это просто прекрасно.

Я смотрела на него еще несколько секунд, но в конце концов не смогла больше сопротивляться. Я подняла сладкое лакомство и поднесла к губам. С моих губ сорвался стон, когда нежный, маслянисто-лимонный вкус коснулся языка. Когда я наконец покончила с тортом, то заметила, что Брекстон просто смотрит на меня, не донеся сэндвич до рта.

— Что? — пробормотала я.

— Ты чуть не умерла, и это… это то, что заставляет тебя плакать и стонать.

Я широко раскрыла глаза и прикусила губу. О чем он говорил? Я была недалекой? Как он посмел, придурок… ладно, может, я была немного.

Но затем он выдохнул, и на его щеках появились ямочки. Он, казалось, отвел от меня взгляд.

— Никогда не меняйся, — тихо сказал он. — Никогда.

Хммм, возможно, «недалекая» было не то слово, о котором он тогда подумал.