Потом мы целуемся. Медленные, мягкие поцелуи, которые задерживаются, становятся горячими.

Натали прижимается грудью к моей груди. Я погружаю пальцы в изгиб ее бедра и притягиваю ее ближе.

— Тебе больно?

Я двигаю рукой, и теперь я ласкаю ее ягодицы.

— Ага. Везде. Но мне это нравится.

Я выдыхаю, кровь приливает к моему члену. Я шепчу:

— Ты такая чертовски милая, детка. Ты так сильно кончила для меня.

— Помнится, у тебя самого был довольно сильный оргазм, — поддразнивает Натали.

— Я видел звезды.

— Ты зарычал, как лев.

— Да. Вот что ты заставляешь меня чувствовать. Лев. Я твой одурманенный лев, который ходит за тобой на четвереньках.

— Одурманенный. Ты гуглишь любовные слова. Мне нравится.

Целуя шею Натали, я провожу открытой ладонью по ее заднице, бедру, потом снова бедру и спине, запоминая каждый изгиб ее тела. Кожа Натали мягкая и гладкая, теплая и податливая.

Я хочу вонзить зубы в каждый дюйм ее кожи.

— Ты рычишь, Симба, — шепчет Натали.

Я игриво кусаю ее за шею. Мой член пульсирует.

Но я уже опаздываю.

Когда я вздыхаю у горла Натали, она знает.

— О нет. Так скоро?

Разочарование в ее голосе пронзает мое сердце. Я перекатываюсь на спину и усаживаю ее на себя, устраивая так, как мне нравится, так что мы оказываемся грудь к груди, живот к животу, бедра на бедрах.

Моя грудь сжимается, когда я говорю:

— Я не смогу вернуться некоторое время.

— Как долго?

Я колеблюсь, но должен сказать ей правду.

— Наверное, месяц.

Натали не издает ни звука, а затем шепчет:

— У меня день рождения двадцатого февраля.

— Знаю.

— Это примерно через месяц. Так, может быть?..

— Ага. Обещаю.

Часть напряжения уходит из ее тела.

— Хорошо, — тихим голосом говорит Натали.

Это еще один кол в мое сердце, только на этот раз он вонзается в меня снова и снова.

Мы тихо лежим вместе. Наше дыхание становится синхронным. Снаружи птица начинает петь сладкую, грустную песню расставания.

Боже. Я схожу с ума.

Боль в груди усиливается, вызывая комок в горле.

После долгого молчания она шепчет:

— Хотела спросить тебя – что случилось с Крисом? Я уже несколько недель не видела, чтобы он проезжал мимо.

— Я обезглавил лошадь и оставил ее в его постели, пока он там мирно спал.

Натали вскидывает голову и смотрит на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— Я пошутил, Натали.

Она выдыхает.

— О боже. Господи Иисусе. Не делай так больше!

Я чувствую себя немного оскорбленным.

— Во мне много плохого, но я не из тех людей, которые отрезают головы невинным сельскохозяйственным животным.

Натали кривит губы и говорит:

— Не будь таким дерзким, гангстер. Это очень известная сцена из очень известного фильма о мафии, а у тебя явная склонность к драматическим жестам. Это не значит, что это невозможно.

— У меня нет склонности к драматическим жестам.

— О, правда? Как бы ты тогда назвал трастовый фонд в десять миллионов долларов? Обычным делом?

Приподняв бровь, я тихо угрожаю:

— Кто-то напрашивается на хорошенькую порку.

Выражение моего лица заставляет Натали прикусить губу.

Я тоже хочу ее укусить.

Я переворачиваю нас, прижимаю ее к матрасу и жестко целую.

Это более жесткий поцелуй, чем раньше. Она так же настойчива, как и я, целует меня в ответ с тем же отчаянием, впиваясь ногтями мне в спину.

Я так сильно хочу засунуть свой член в ее влажное тепло и трахнуть ее в последний раз, прежде чем уйду, но это не поможет.

Нет никакой помощи от этой ужасной, грызущей потребности.

Ничего не поделаешь, и никуда от этого не деться.

— Так каков пароль?

— Что?

— То, что ты сказал, чтобы заставить Криса уйти с дороги.

— Ты прервала наш поцелуй, чтобы спросить меня о другом мужчине… пока мы лежим с тобой обнаженные в постели?

— Не уходи от вопроса.

— Отлично. Помощник шерифа Придурок получил от меня очень цивилизованный телефонный звонок с пространными объяснениями о том, почему это не в его интересах снова приближаться к тебе. Никогда.

Натали пристально смотрит на меня. Вероятно, пытаясь получить подсказки того, где я бросил тело.

Я улыбаюсь ей.

— Я сказал, что я цивилизованный человек.

— Да, верно. Но я не думаю, что ты и правда в курсе, что на самом деле означает это слово.

— Он жив и здоров, дорогая. Зуб даю.

Травмирован, в том числе с психологической точки зрения, но жив.

Я обрисовал ему очень четкую картину того, что я сделаю с ним, если он меня не послушает.