Я не совсем уверена, как относиться к такому развитию событий. С одной стороны, это весело. Мысль о том, что Лучано позвонит Паркеру – или, правильнее сказать, попросит своих людей позвонить Паркеру – чтобы назначить дуэль, выходит за рамки развлечения. Боже мой, у прессы был бы отличный день. Я прямо сейчас вижу заголовки: Шоу знаменитых шеф-поваров в Центральном парке! Если бы они транслировали такое по телевидению, на это настроилось бы все Северное полушарие.

С другой стороны, это вызывает тревогу.

Что, если Лучано навредит Паркеру? Или даже… убьет его?

— Почему мысль о том, что Лучано убьет Паркера, вызывает беспокойство? Если уж на то пошло, это должно тебя радовать.

— Ну, потому что я собираюсь убить его сама! В переносном смысле, конечно. Я не могу допустить, чтобы кто-то другой уничтожил его раньше меня!

— Но разве весь смысл не в том, что он уничтожен, независимо от того, кто на самом деле это делает?

— Нет, весь смысл в том, что я отомщу! Я, а не кто-то другой!

— Ты уверена в этом, Малефисента? Ты уверена, что у тебя нет крошечной слабости к старине мистеру «У меня возникает это странное чувство»?

— Ой, заткнись.

Даже в воображаемых разговорах в моей голове логика Табби раздражает.

— Знаешь, Лаки, я бы никогда не стала тебе противоречить, потому что очевидно, что ты намного умнее меня, но могу я внести предложение?

Он склоняет голову в царственном поклоне. Очевидно, его нос чувствует себя лучше теперь, когда я тешу его самолюбие.

— Ну – и, конечно, это всего лишь мое глупое мнение – если ты не хочешь, чтобы люди знали о том, что произошло сегодня вечером, дуэль, возможно, не лучший выход. Это очень мужественно, и, очевидно, ты бы убил Паркера – он мог бы даже умереть от страха, – но это могло бы быть немного … публичным. Ты так не считаешь?

Он поджимает губы. Я вижу, что мои слова его не убедили.

— Адвокат, которого я знаю, умеет держать всё в секрете. Ты можешь отсудить у него миллионы, разрушить его политические перспективы и отомстить, и сделать всё это без того, чтобы кто-то еще смеялся над тобой. Ты можешь уничтожить его, и никто за пределами этой комнаты сегодня вечером не узнает, что произошло.

— Но судебный процесс – это публичный процесс, не так ли?

Черт. Он решил сейчас проявить проблеск интеллекта?

— Гораздо менее публичный, чем дуэль. Если просочится слух, что лучший шеф-повар в мире собирается кого-то застрелить, телевизионные сети взбесятся. Ты же знаешь, как глупо мы, американцы, относимся к нашему реалити-шоу. Кроме того, люди могут даже пожалеть Паркера. Учитывая, что ты собираешься его убить, я имею в виду.

Я понимаю, что последнее было гвоздем в крышку гроба, но просто чтобы убедиться, что я не задела его хрупкое эго всеми своими низшими женскими взглядами, я скромно добавляю: — Но, конечно, тебе виднее.

Когда я хлопаю ресницами, как будто мне в глаз попала ворсинка, он тает.

— Ах, belíssima, — вздыхает Лучано. — Когда-нибудь ты станешь кому-нибудь очень хорошей женой. — Он целует мою руку. Нависая над ней, он шепчет: — Может быть, даже мне, нет?

Мм, нет.

Вселенная сжалилась надо мной, потому что как раз в тот момент, когда я решаю, как справиться с этим новым кошмаром, у меня звонит телефон. Я отвечаю так быстро, что даже не смотрю, кто это.

— Виктория Прайс слушает, — щебечу я, ведя себя деловито, чтобы Лучано понял намек и дал мне минутку прийти в себя после его признания, от которого я чуть не упала в обморок. К счастью, он так и поступает: отпускает мою руку и откидывается на спинку сиденья, уверенный в том, какое впечатление он на меня произвел своим мощным мужским обаянием.

— После того, как ты отвезешь своего раненого щенка ветеринару, я приеду к тебе. Нам нужно поговорить.

Это Паркер. Судя по рычанию в его голосе, он недоволен. Мое сердце начинает бешено колотиться.

— О, привет, мам! Так приятно тебя слышать. Хотя сейчас не самое подходящее время. Я на свидании с самым потрясающим мужчиной.

Улыбка Лучано – абсолютное определение самодовольства.

— Виктория.

Что такого в том, как Паркер произносит мое имя, что у меня по всему телу бегут мурашки? Я закрываю глаза, отгородившись от всего, кроме звука его голоса.

— Да, мам?

— Я. Еду. К тебе.

О, этот тон. Он обещает всё. Все мои чувствительные местечки начинают пульсировать. А потом, когда я одновременно наслаждаюсь этой пульсацией и мечтаю, чтобы она прекратилась, меня осеняет.

— Нет. Я приеду к тебе.

Линия потрескивает от электричества. Голос Паркера становится низким.

— Если ты придешь ко мне сегодня вечером, Виктория, то не уйдешь до завтрашнего утра.

Внезапно у меня пересыхает в горле. Руки дрожат. И мое сердце, которое раньше просто билось, теперь начинает колотиться так сильно, что мне приходится прижать руку к груди.

Я говорю: — Дай мне адрес.

Он так и делает, а затем спрашивает: — Когда?