Алая жидкость, от которой пахнет металлом, стекает каскадом по плечу Тэтчера, стекая по его рубашке, словно стремительный водопад. В его глазах дикое выражение, которого я никогда раньше не видел, когда он наблюдает, как вода стекает по нему, соскальзывая с воротника его рубашки.

Рука Лиры тверда, когда она роняет нож на пол. На ее лице нет ни страха, ни паники; она выглядит как всегда — пассивна и не обеспокоена тем, что происходит в мире. Кровь покрывает ее крошечную бледную руку, и вместо того, чтобы смотреть на человека, которого она только что убила, когда он падает на землю, она просто отступает, позволяя его телу сползти на пол, и остается сосредоточенной на Тэтчере. Ее взгляд не отрывается от него ни на секунду.

— Это была новая рубашка, — выдыхает он, его грудь вздымается, когда он оборачивается, чтобы посмотреть на нее, мертвое тело — единственное, что разделяет их.

— Она была некрасивая. От крови стало лучше, — говорит она, поднимая на него запавшие глаза. С окровавленной рукой и лиловыми мешками под глазами от недосыпа она напоминает мне героиню Тима Бертона — вьющиеся волосы, слишком большие для ее лица глаза, бледная кожа.

— Он умер? — я слышу звуки из кухни, и мне достаточно ее голоса, чтобы обратить все свое внимание на нее.

Я никогда не верил ни в рай, ни в ад.

Судьба или предназначение.

Я никогда не стоял снаружи и не загадывал желание во время падающих звезд.

Нет, я никогда ни во что подобное не верил, но я верю в нее.

— Мой папа умер? — она дышит, в ее глазах танцуют маленькие невинные демоны, и я никогда не видел хаоса в таком прекрасном состоянии.

Такой поразительный оттенок синего, переплетенный с огнем, с которым я люблю играть.

Это судьба? Это судьба?

Что мальчиком, еще до смерти моей матери, я часами сидел, глядя на открытое пламя, отказываясь оторвать от него взгляд. Слишком поглощенный, слишком увлеченный тем, как клубы дыма пели, а угли обжигали мою кожу.

И те же языки пламени танцуют в уголках ее глаз. Такие горячие, такие чертовски синие, и я хочу зажариться в них заживо.

Может быть, я всегда видел ее внутри огня.

Или, может быть, я просто родился в пламени.

— Пока нет, — говорит Тэтчер. — Нам нужно убрать это, Рук.

— Возьми Сайласа, иди с Лирой и убирайся отсюда к черту. Когда появится полиция, я не могу допустить, чтобы ты была вся в крови, — говорю я, подходя к Сэйдж.

— Чем ты планируешь заняться?

— Все, что нужно сделать. Мне просто нужно, чтобы ты убралась отсюда, прежде чем это произойдет.

Я дотягиваюсь до нее, мои руки захватывают ее лицо, притягивая ее губы к своим. Я утопаю в ее прикосновении на уединенный момент между хаосом. Мой кусочек рая внутри моего собственного ада.

— Ты мне доверяешь? — я шепчу ей в рот.

Она кивает, обвивая пальцами мое запястье.

— Всегда.

Я веду ее дальше на кухню, ища нужные мне материалы. Я бросаю медную кастрюлю на плиту, открываю ее холодильник и беру случайный кусок замороженного мяса, прежде чем взять растительное масло.

У нас нет времени, чтобы избавиться от двух тел. У нас нет времени убирать улики из этого места. Здесь задействовано слишком много переменных, и нам нужно избавиться от этого беспорядка прямо сейчас.

— Что мы будем делать? — спрашивает она, наблюдая, как я включаю все конфорки на максимум и ставлю сковороду на одну из открытых вместе с мясом.

Я выливаю всю бутылку масла на плиту, сковороду, на кухонную стойку. Лучшее, что мы можем сделать из этого, — сделать этот пожар похожим на несчастный случай, как будто люди, которые погибли внутри, не были убиты; они просто попали в ловушку пламени.

Это было оно.

Момент, которого мы все так долго ждали.

Рим не за один день строился, так Алистер твердил мне, когда я терял терпение.

Но сгорел в одном.

— Сожги это. Все это. На чертову землю. И дело не в нас, — говорю я, глядя на нее, зная, что если что-то пойдет не так прямо сейчас, я сделаю все, чтобы защитить ее от этого.

Она никогда не была невинной Евой в саду.

Она всегда была моей Лилит. Моя равная. Моя королева. Феникс.

Я лезу в передний карман и достаю спички.

— Это твоя месть. Твои угли, чтобы сделать и твой пепел, чтобы восстать. Тебе никогда не нужно было ничего, кроме спички.