— Тебе чертовски повезло, что мы сейчас в машине.

Он прижал угрозу к моему уху, его слова были тяжелыми с русским акцентом, который начинал сводить меня с ума. Вызов такого отсутствия контроля со стороны холодного федерала вызывало привыкание. Я хотела гораздо большего.

Его руки двигались повсюду — вниз по моей спине, хватая меня за волосы, наклоняя мою голову так, как он хотел, сжимая мои бедра, сильнее прижимая меня к нему. Он шлепал меня по заднице, покусывал шею и горло, сосал соски — ощущение его внутри меня, то, как он был повсюду, то, как он сдерживался и позволял мне тереться о него, было слишком.

Я кончила так, что у меня перед глазами поплыли твердые пятнышки. Огонь внутри взорвался, распространяя теплое покалывание по всему телу.

— Я мечтал об этом звуке, — прохрипел он, покусывая мочку моего уха.

Тепло наполнило меня, как солнечный свет. Я не должна принимать его слова близко к сердцу— он часто бывал чертовски груб — но, Боже, когда он был милым, я чувствовала себя на вершине мира.

Я хотела доставить ему удовольствие.

Хотела заставить его сойти с ума.

Откинувшись назад, я положила руки ему на колени и оседлала его так, чтобы он мог увидеть все. Его взгляд загорелся, скользнув от моих приоткрытых губ к моей подпрыгивающей груди, туда, где он входил и выходил из меня. Я была такой мокрой, что влага стекала по моим бедрам и наполняла машину непристойным эротическим шумом.

Он вдруг заставил меня замолчать. Провел языком по зубам.

— Ты привыкла, malyshka? (прим.пер: Малышка)

Полуприкрыв глаза, я кивнула.

— Хорошо.

Он схватил меня за бедра, притянул к себе и прижал к своей эрекции. Сильно. Вверх и вниз, не давая мне ни единого передышки от нападения. Мои стоны и всхлипы дрожали в горле от силы. Пальцы растопырились на окне, пока я искала что-то, за что можно было бы ухватиться, что не было бы таким поглощающим. Таким разрушительным. Таким им.

— О Боже, О Боже.

Когда я кончила во второй раз, он проглотил стон во рту. И, с последним мучительным толчком и содроганием, он кончил внутри меня. Затем мягко прикусил мою шею в грубом одобрении. Наше тяжелое дыхание заполнило тишину. Я была так полна удовлетворения, на вершине томного посткоитального блаженства, когда уткнулась лицом в изгиб его шеи. Запустила пальцы в его волосы.

— Скажи что-нибудь по-русски.

— Ty samaya krasivaya zhenshchina kotoruyu ya kogda-libo videl. (прим.пер: Ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.)

— Что ты сказал?

— Ты меня раздражаешь.

— Не хотела бы я быть русской, если нужно так много слов, чтобы сказать что-то такое простое, — задумчиво произнесла я.

Я ни на секунду не поверила в сказанное им.

Что-то толстое и влажное скользнуло по моему бедру. Мой кайф от секса развеялся и превратился в лед в животе. Неужели у меня только что был незащищенный секс — такой незащищенный, судя по тому, как из меня все вытекало — с Аллистером? Я лихорадочно подсчитывала в уме, пытаясь вычислить, когда у меня овуляция. Что, конечно, сейчас.

Должно быть, он почувствовал мое напряжение, потому что его рука перестала ласкать мою спину.

— Ты не принимаешь таблетки.

Это было скорее предположение, чем вопрос.

У меня не было сексуальных отношений — зачем мне это?

Оттолкнувшись от него, я натянула бретельку лифчика обратно на плечо, когда ледяная струйка паники поползла вверх по моему позвоночнику.

— Нет.

Я могла только представить, что забеременею, когда мой муж будет лежать на смертном одре и не в состоянии зачать ребёнка с помощником и бутылкой Виагры.

Ничего, кроме шлюхи.

Шлюха.

Шлюха.

Мои легкие сжимались, затягиваясь лентой, которая не отпускала. Слезы жгли мне глаза.

Две грубые руки схватили меня за лицо.

— Дыши.

Его прикосновение приглушило голос папы в моем сознании. Я внезапно стала завидовать Аллистеру; мои кошмары боялись его. Я закрыла глаза, сосредоточившись на технике дыхания, которым научил меня психотерапевт.

— У нас есть План Б.

Его большой палец смахнул слезу, бегущую по моей щеке.

Я кивнула, дрожа.

Он отпустил меня, и когда снова собрался — застегнул молнию на брюках и поправил волосы, которые я тщательно растрепала, — что-то холодное повисло в воздухе. Это было подозрительно похоже на сожаление. Его тепло исчезло, лед вернулся к глазам и плечам.

Если раньше он не знал, сколько багажа я носила с собой, то теперь был в курсе. Чувство унижения тяжело давило мне на грудь. Возможно, это было необходимо — чтобы было легче не разговаривать с ним снова. Просто потому, что я была бы слишком унижена, чтобы признать, что это когда-либо происходило.